Скрыть объявление
ВНИМАНИЕ!

Сайт больше не поддерживает распространение ссылок на пиратское скачивание игр The Sims. Подробности здесь.

"Белый левкой". Черновики Маланфан

Тема в разделе "Династии и Челленджи The Sims 2", создана пользователем Лондонец, 17 май 2018.

  1. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 17 май 2018 | Сообщение #1
    [​IMG] [​IMG] [​IMG]
    «Воля сделает любой выбор правильным». («Pathologic»)


    Спойлер
    Предыстория.
    Время и место действия – альтернативная Франция, недалекое будущее.


    Свой первый день рождения я встретила, как могу судить по выцветшим фотографиям из скупой подборки в альбоме; на руках у женщины с волосами белее молочной пены. Женщина улыбалась, глядя в объектив, и прижимала к сердцу миниатюрный сверток – так странно подумать, что когда-то все было совсем, совсем иначе.

    Свой второй день рождения я встретила, лежа в детской кроватке. Вернее, стоя – от фотографии остался жалкий клочок, но на ней довольно четко можно разглядеть младенца, худого и бледного, взявшегося за прутья кроватки и недоуменно глядящего поверх. Наверное, я тогдашняя искала мамочку или папочку. А они все не приходили и не приходили, занятые работой в своих лабораториях.

    На третий год фотографий не сохранилось – моих. Родился мой младший братец, и обо мне вспоминали еще реже, чем прежде. А брата почти и не видать на всех этих темных, потертых снимках – так он мал и тщедушен.

    Четвертый год я не помню. Осознать его, наверное, было тяжеловато. Как и то, что мамочка с папочкой больше не придут, а вместо них у меня теперь бабка Луиза, приходящаяся матерью беловолосой улыбчивой Жанетте, произведшей меня на свет. На четвертый год мне объяснили, что такое «сиротка». На четвертый год мы с братом знали, хотя и не могли понять, что жизнь наших родителей, жизнь Жанетты и ее возлюбленного супруга Марка, оборвалась в огне химического пожара – взрыва, уничтожившего лабораторию Союза по обработке и изучению тяжелых металлов.

    Меня зовут Виталин Маланфан, и я – дочь ученых из закрытой коммуны, единственного во всей Франции городка, который сам стал себе государством, долгими и мучительными путями выбив разрешение у властей на полное удаление от связи со страной и закрытие границы.

    Городок Леокадия и научное сообщество «Белый левкой», взявшее себе имя в честь этимологии имени коммуны, взрастили меня на математических формулах, стеклянных мензурках и публичных выступлениях великих умов. Меня – и брата Ферреоля, которого даже назвали в честь элемента периодической таблицы – в честь железа, «феррума». Имя выбирал отец, преданный металлургии и химии глубже, чем семье, но все равно не избавившийся от суеверий «жизни мирской» за пределами Леокадии.

    «Чтобы сын вырос крепким, как железо, дочь – полной жизни», ведь и мое имя было выбрано не случайно, хотя уже и по иной причине. Правда, ничего у отца не вышло. Жизни в нас было мало, едва теплилась на двоих одна, а что до железа… им был Марку, осталась бабка и сделалась – я. Ферреоль был обделен по всем фронтам – может, потому и отклонился от нашего пути светлого сциентизма. Зато я всегда отличалась тем самым рвением, которое и помогло создать «Белый левкой» еще задолго до наступления две тысячи сорокового года.

    Не помню уж, в чью голову пришла такая идея, и как его звали, и был это один человек, либо же слаженная группа – историю я не любила особенно, да и преподавали ее, как и многие гуманитарные предметы, вскользь – внимание уделялось естественным и точным наукам. Вот им-то и были посвящены все старания тех, кто превратил Леокадию в вечную экспериментальную станцию – культурные проблемы в нашей стране постепенно решались, и насчет них можно было, в общем, не беспокоиться, если бы не… и далее шел список причин, следуя которым, люди решили обособиться раз и навсегда.

    Проблема мигрантов. Их стало слишком много, закон был слишком мягок к ним, и в результате кое-где перестали даже осуждать беженцев и просящих политического убежища за убийства, изнасилования, грабежи и тому подобные деяния. Ссылались на тяжёлый их опыт, на то, что мы – государство гуманистическое, открытое для мультикультурализма. И доходило это до совершеннейшего абсурда.

    Проблема гуманитарных наук – коих, как и мигрантов, стало слишком много. Самовыражение, социальные связи, права и свободы – все это, конечно, прекрасно, да вот только с такой мощной базой поддержки все больше люди склонны были верить во что угодно, кроме научных данных. Кое-что, вроде медицины, психиатрии, фармакологии, пластической хирургии и психологии, имело влияние лишь потому, что было выгодно мировому бизнесу. Углубленное же изучение иных дисциплин сводилось на нет благодаря желанию университетов набрать как можно больший поток студентов, и, конечно, не забыть о «правах человека» и ценности каждой личности.

    «Белый левкой» перерос всю эту ересь, стал выше на голову. Небольшой кучке деятелей науки удалось отвоевать поселение, убедить власти профинансировать их проекты, коих было немало. Гранты за свою работу они получили достойнейшие, однако в историю так и не вошли – то ли потому, что ученые стояли в шаге от неприкрытой жесткой критики страны, ее главы и устройства – а о таком вряд ли станут писать в учебниках; то ли потому, что не так много времени и прошло с тех дней. Но своего они добились – Леокадия закрыла границы, устроив въезд исключительно п пропускам, а проживание – лишь с доказательствами принадлежности к коренному населению и занятости в сфере умственного труда.

    Правила в нашей коммуне негласны, но строги – в каждой семье свои нюансы, но общая канва остается неизменна: каждый, по окончанию школы, должен поступить в университет на сугубо научную специальность; университет закончить (желательно с отличием) и пойти трудиться на благо общества. Благо, лаборатории наши были оснащены по последнему слову техники, чего нельзя было сказать о других областях, к сожалению.

    Здравоохранение у фанатичных, сделавших работу смыслом жизни людей просто летело к черту – умирали молодыми, смертность была высока, высоки и риски радиоактивных заражений, мутаций, детской заболеваемости. Работали со всем, что предоставлял мир и природ, не гнушаясь самой опасной дрянью. И иногда совершались прорывы, великие открытия, наводившие в «общей Франции» сумасшедший переполох – обычно с положительной окраской, поскольку никого не волнует количество погибши ха предприятии, если оно же дало миру новые способы использования урановых руд, новые виды прививок и новые методы селекции животных.

    Меня и брата воспитывали по этой же схеме. Луиза, несмотря на почтенный возраст, все еще работала, и, признаться, специалистом в ботанике она была блестящим. А вот с человеческими ее качествами было смириться сложней – особу эту я помню строгой, крикливой и властной; не по годам крепкой плечистой женщиной, всегда носившей пояса с пряжками на джинсах и просторных неброских юбках – по вине этой пряжки переносица и бровь у меня рассечены шрамами, слишком заметными, чтобы скрыть их волосами.

    Да и не стоит их скрывать – красота есть чушь и блажь, любила повторять бабка; и индустрия красоты – тоже. И почти все, кроме науки – чушь и блажь. Слишком много нерешенных вопросов еще у государства, и, если с правами и свободами они сами как-нибудь разберутся, мы должны доказать им превосходство сайентизма над обывательством. На практике.

    Наказывали нас с братом часто и за любую мелочь. Школьные оценки баллом ниже идеальных мелочью не считались, и наказания становились жестче. Нас лишали книг, обеда, доступа в сеть, прогулок, даже общения друг с другом; порой секли со скандалом и криком тем самым пояском, жесткой кожаной полоской, увенчанной острой железкой пряжки. И если на меня все это действовало мало – я умела подчиниться, оставаясь при своем, иногда сама понимала свою вину, да и переживать особенно не умела, решительностью и стойкостью удавшись в бабку – Ферреоля, Ферре, как звала я его; подобное обращение выводило из себя, равно как и почти все, что происходило в Леокадии, с которой он неразрывно ассоциировал Луизу.

    Ферре был другим. Другим во всем – казалось, он просто живет назло всему «Левкою». Слабый здоровьем, хилый и такой же землисто-бледный, как я (хотя у меня эта бледность была всего лишь косметическим дефектом, в то время как его – обосновывалась на плохом кровообращении и сердечной недостаточности), но удивительно открытый душой, честный и не боящийся своих странных идей, противоречащих всему, чем занимались в коммуне.

    Его увлекало творчество – он дивно рисовал и учил меня; он верил в паранормальщину и убеждал меня, что настоящий ученый не пасует перед неизведанным; он утверждал, что проблема скорее в «нас», чем в «них», и что иные точки зрения можно хотя бы пытаться понять – в этом ему помогало увлечение психологией, которую серьезной наукой у нас не считали вовсе.

    Я защищала брата от гнева бабки, рисковала выпрашивать для его «помилования», помогала с уроками и поверяла все свои тайны, оберегая и заботясь о таком непохожем на всех, таком удивительном человеке. И постепенно проникалась его взглядами сама – моя собственная позиция лежала где-то в темноте мучительного перепутья меж либерализмом Ферре и радикализмом Луизы.

    Месяц назад мне исполнилось семнадцать лет – я окончила школу. Раньше на год, и к тому же на дому – такова была моя воля, и даже бабка не решилась мне запретить. Я не любила свой лицей, не любила толпу и фанатичную агрессию в среде учеников, а нередко и учителей. Леокадия была просто помешана на том, чтоб искать врага.

    А дома, с Ферре, который, по причине вечных болезней, учился на дому с самого начала; я чувствовала себя куда свободнее и комфортнее. Я становилась собой – открытом для нового, любопытным и нервным человеком, ответственным куда более, чем это нужно. И сдержанной я могла не быть, хотя чувствовать «нормально» и не умела – но, как могла, неуклюже и непохоже на норму, я открывала свои скупые эмоции.

    И вот теперь, одну из лучших выпускниц лицея, меня отправляют в «общую Францию». Меня, никогда не выезжавшую за пределы коммуны. Одну – Ферре еще предстоит несколько последних лет обучения в старшей школе…

    На три долгих года – в Академию Ля Тур, универсальную и единственную в своем роде – там, как было известно из их официальной информации на сайте, преподают максимально возможное количество предметов. Само заведение не имело четкой направленности, но проходной балл у этого «универсала» был высок, и попадали туда очень немногие. Сборы заняли некоторое время, но улетаю я уже завтра. К пяти утра.

    Наверное, человеку легче умереть и воскреснуть, чем покинуть собственное гнездо. Пускай и свито оно из колючей проволоки.

    [​IMG] [​IMG]



    17 в 1.

    Выражаю огромную благодарность составителям данного челленджа, всем династиям, написанным по нему; и собственно форуму, удобной площадке для творчества. Автор принимает замечания спокойно, склонен к сантиментам в неформальном общении и долгому размазыванию деталей в тексте. Искренне надеюсь, что история не останется без внимания, а со мной ничего не случится до ее победного конца. Добро пожаловать и приятного прочтения. :3

    Комментарии разрешены!
     
    Lana15, СимсСтория, Little_Lou и 8 другим нравится это.
  2. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 17 май 2018 | Сообщение #2
    «Вера в собственную правоту — вот что дает человеку силу добиваться своего в этом мире и в ином». («Company of liars»)


    Спойлер

    Черновик I. Воля и неволя.

    Это было тяжело.

    Как человек неизбалованный и к перипетиям судьбы относящийся довольно-таки спокойно, я ощущала себя после всего этого виновной в собственных чувствах, довольно постыдных, на мой взгляд, для истинного ученого: ведь не на смерть же я летела, и не навеки покидала дом, лишь три года вдали от родных пенатов, и отнюдь не бесцельные… я должна была быть в восторге от такой возможности. Академия-универсал зачислила меня на факультет естественных наук, где я, не колеблясь, выбрала направление, изучающее физику – онлайн, на следующий же день после зачисления. После нескольких лет обучения дома, дистанционно, я поняла, что намного легче мне сделать все заранее и сохранить в сети, не прибегая к «живому общению». Потому что оно неизменно означало сутолоку, спешку и беспокойство.

    Даже билет на самолет я заказала заранее, и в аэропорту больше времени потратила на прощание, чем на прохождение контроля. Хотя и прощание было недолгим – к девяти утра приходил на дом преподаватель Ферре, и Луиза ни за что не позволила бы пропустить брату занятия. А между тем, мы прибыли почти ровно в пять. Самолет мой вылетел парой часов позже, и время было, в самом деле было… да вот только никто нам его не дал.

    «Десять минут вам на прощание и болтовню. Пока выхожу покурить и поднимаюсь обратно. А потом мы домой, Виталин, у твоего брата занятия. Лучше нам не мчаться в спешке, вызывая такси и опаздывая на урок. Автобусом дешевле». Отдав распоряжения, бабка удалилась ненадолго, и мы с Ферре смогли побыть одни.

    Только, кажется, ничего толкового друг другу и не сказали – не нашли слов, хотя всегда, пользуясь любой возможностью, болтали без умолку, бывая вместе. Я вдруг поняла, что еще три года ничего не будет, как прежде. Что мне вовсе не нужна «общая Франция», что меня не интересует быт вне заграждений Леокадии, не хочется вырваться из-под контроля – я готова была отдать все мои «блестящие перспективы» и возможности, лишь бы продлить неумолимое отсчитывание секунд на огромных часах аэропорта.

    - Я без тебя умру, - просто сказал Ферре, бледнее прежнего, хотя едва ли такое было возможно. – Все три года я буду умирать и умирать. Каждый день. Луиза меня с землей сравняет, если ты уедешь. Тебя она хоть за человека считает.

    - И тебя считает, Ферре. Докажи ей, что ты не сдаешься, что продолжаешь фамильное дело, что из тебя тоже выйдет отличный специалист со временем. Пускай даже в психологии. Пускай даже ты покинешь Леокадию и обратно тебя не пустят. Так даже лучше: нет права обратного въезда в коммуну, нет и тяги, и ностальгии. Иногда мне кажется, ты во всем прав. Умнее ее, а меня уж точно.

    - Я наивный дурак, Вита, она все время так говорит. И с тобой я ей не верил, а теперь… если кошку долго убеждать в том, что она собака, та залает когда-нибудь. И ничего я не собираюсь делать один. Вот прилетишь – вырвемся вместе. Тебе понравится «снаружи», уверен. Франция прекрасна. Весь мир прекрасен и столько в нем интересного. «Белый левкой», Вита – отнюдь не единственное стоящее пристанище.

    Я не знала, что и ответить. Он почему-то был уверен в своих словах, хотя, как можно верить всему, что пишут в прессе, в этих странных «независимых изданиях, свободных от политического дискурса»? Я представляла «внешний мир» довольно четко и не питала лишних иллюзий. Мой дом – место рождения. Как же еще?

    - Ты будто спроваживаешь меня, - я не желала этого говорить, но вырвалось. Неловко усмехнувшись, я умолкла, отняла свою руку от его, вновь уставившись на часы. Пять минут. Еще пять минут.

    - Наверное, так, - он рассмеялся в ответ, хотя глаза его были мокрыми, - с глаз долой, из сердца вон. А иначе я просто умру. Я буду совсем, совсем один, Вита. Друзей у меня нет, ты же знаешь – Маланфаны даже по меркам Леокадии фанатики. С нами никто не будет водиться в этом проклятом месте.

    Он еще что-то говорил, быстро и громко, точно пулями сыпал. Я сидела молча, уткнувшись взглядом в пол. И когда Луиза вернулась, и настало время прощания, я едва успела обнять Ферре на прощание, но даже не успела шепнуть ему на ухо, чтобы «держался» - его уже оттаскивали от меня, а он все оборачивался и махал мне, пока не скрылся из виду.

    Оставшееся время в зале ожидания я просидела на чемодане у стены, не поднимая глаз от пола и даже не шевелясь. Боль, зародившаяся внутри, была сродни зубной и сердечной – когда чем меньше подаешь признаки жизни, тем тебе легче.

    Разлука – диагноз, который не устранится ни операцией, ни химиотерапией.

    И даже в самолете, кажется, я не поменяла своей неподвижной позы.

    ***

    Лететь пришлось сравнительно недолго – около четырех часов. Я привыкла рано вставать, и потому спать не хотела, а прекрасные виды страны из иллюминатора так напоминали акварельные пейзажи брата, что становилось еще больней. Я отворачивалась от окон и таращилась в потолок, сминая в кулаке пластиковый стаканчик, откуда воды, принесенной бортпроводницей, больше пролила на свитер, чем выпила.

    Посадка была мягкой, несмотря на крайнюю бюджетность рейса. Практически не трясло, и, слава богу, не укачивало. Мир вокруг был огромен, и, чего таить, невероятно красив, но в тот момент он занимал меня совсем мало. Я хотела только добраться поскорей до университета, получить комнату и побыть одной.
    [​IMG]


    Автобусы от аэропорта ходили, но я, наплевав на дороговизну абсолютно немыслимым образом, взяла такси. Уже сидя в машине, вообразила бешенство Луизы и хмыкнула тихонько – на какую-то секунду стало полегче.

    Академия оказалась зданием довольно старинным, не таким большим, как я представляла. И уж точно не таким сияющим и великолепным, как в фотографиях и буклетах. Студенческий городок был невелик, и, наверное, мог бы показаться уютным, если б не безумное количество всяких навязчивых билбордов, раздающих листовки дистрибьюторов и чудаков в самопальных костюмах зверей с явными тяжелыми мутациями. (Как я узнала позднее, то были разные «маскоты», талисманы спортивных команд, студенческих общин и клубов по интересам. Костюмы и кричалки, видимо, должны были привлекать людей вступить в их союзы.)

    Зато общежитие в какой-то мере приятно поразило меня – просторное и светлое, совсем не похожее ни на наш дом в Леокадии, ни на школу, где я училась. Что и говорить, коммуна весьма небогата, все финансирование уходит научным проектам; жилищным же центрам… ничего особенно не достается. Поэтому тут, наверное, можно было расслабиться. Насладиться благами цивилизации. К тому же кафетерий здесь находился прямо в здании, и был для студентов-бюджетников бесплатным. За комнату – отдельную, абсолютно «свою» - отдавать нужно было сущие гроши.
    [​IMG]

    Да и народу тут помещалось совсем немного – что-то около двадцати человек. Из информации на сайте Академии можно было понять, что учебное заведение это – одно из престижнейших в стране, в первой десятке точно. И потому те, кто имел при поступлении высокий балл, и прошел самостоятельно, выдержав все экзамены (какие мне были предоставлены также через сеть); получал право пользоваться многочисленными льготами. Что, конечно, очень облегчало жизнь.

    Всех моих денег хватило только на то, чтобы заказать повесить в моей комнате жалюзи (не хотелось бы быть разбуженной солнечным светом в пять утра каждый день, все-таки), да оплатить такси. И счастье, что готовили в кафетерии бесплатно. Ну, или почти – местный кухонный работник жалованье все-таки получал, но крайне мизерное, и расценивающееся скорее, как «награда за волонтерство».

    Впрочем, до него мне дела не было. Мне не было дела до всего остального мира – собственная комната, маленький уголок, где я могу уединяться, немного облегчал состояние… которое я назвала бы «депрессивной фрустрацией». И пускай не было ничего, кроме моей фотографии на двери, кроме кровати, старого компьютера и лампы, привезенной из дома – главное, что здесь я смогу прийти в себя. Когда угодно. И если я запрусь – никто не станет ломиться. А может, и станут, кто этих студентов знает. Но, во всяком случае, от них хотя бы не ждешь удара по лицу.​

    [​IMG]

    Однако запираться сейчас – бессмысленное дезертирство. Занятия начинаются только завтра, истерзать себя за ночь еще успею. Пока же, наверное, необходимо было отвлечься… осмотреться, вроде так это принято называть? Что ж, Виталин Маланфан никогда не была дезертиром, не боялась незнакомцев и не позволяла чувствам взять верх. Осмотреться, обжиться… ничего такого уж сложного

    Я обходила общежитие не спеша, стараясь не думать о том, понравилось бы здесь Ферре, или нет; я вежливо здоровалась со всеми прибывшими и прибывающими новичками (на удивление, они были организованной группой, не толпились у входа и не вопили – наверное, такими и должны быть студенты с самыми высшими баллами); я с удивлением и неприязнью косилась на игровой автомат в верхнем холле – зачем тут вещь от индустрии грязной наживы, зачем этот вытягиватель денег и разума здесь, в заведении, созданном для учебы и отдыха от учебы? – и я еще долго сидела на продавленных диванах, пролистывая учебники, которые находились в свободном доступе в местной библиотечке.

    Эти учебники нам зададут, вероятно, читать на курсах. А может, и нет. Может, преподаватели здесь – сторонники более модернизированного подхода, и мы будем скачивать книги на свои планшеты и телефоны? Этот вариант устроил бы меня больше – так можно найти нужную информацию куда быстрей, и проверить ее куда тщательнее. Бумажные же учебники запросто могли оказаться устаревшими на несколько лет изданиями.

    [​IMG]

    От задумчивого сидения над титульным листом довольно-таки затрепанной книжки, меня отвлек звонкий женский голос за спиной. Я неуклюже обернулась, уронив учебник, и пока наклонялась за ним, едва успела подхватить вылетающий из кармана телефон. Как, интересно, я теперь выгляжу в глазах этой девушки в коричневом джемпере? Как вообще нужно держаться в обществе представителей «общей Франции»?

    - Ты тоже на первый курс? – девушка смотрела на меня со смешливым любопытством, но без враждебности.

    - Да… я приехала недавно. Буду обучаться по курсу естественных наук, в частности, физики.

    Мой «канцелярский» стиль речи, конечно, не мог не привлечь внимание. Нормальные люди так не говорят.

    - Странная ты, - отметила незнакомка вполне очевидный факт – вежливость вряд ли была ее коньком. – Откуда?

    - Из… из «Белого левкоя». Из Леокадии.

    Не слышать и не знать о гнездилище светлых умов она, конечно, не могла – вся сеть тут и там пестрела заголовками о нашей деятельности, которую мы старательно популяризовывали, хотя и далеко не всегда она находила отклик. Чаще всего – осуждения и «критику деятельности» в виде виртуального ведра помоев.

    - О, вот как, - брови девицы поползли вверх, а я ощутила, что щеки мои, кажется, начинают гореть стыдливым пламенем. – Ну, я могла бы и догадаться… встречают, как известно, по одежке. Хотя не сомневаюсь, что ума у тебя достаточно, и на семь таких же Академий хватит. Однако, я тут тебя расспрашиваю и даже имени не знаю…

    - Виталин. Виталин Маланфан.

    Ей это ни о чем не сказало, как и мне ничего не поведало имя любопытствующей. То ли Джина, то ли Дженна – я не запомнила. Память моя в минуты первой беседы с «обычной» работала перебоями, и я не знала, куда себя деть от возникшей неловкости. Мы не просто не понимали друг друга – мы находились на разных полюсах земли. И это можно было понять с первой же минуты знакомства.

    - Ты выглядишь маленькой, - бесцеремонность Джины ошарашивала и оглушала, словно удары по голове, - тебе сколько вообще? Пятнадцать, шестнадцать? Ты вундеркинд? Говорят, вы там все через одного – чертовы гении, доктора Франкенштейны. И что «Левкой» - секта, и даже, вроде, гуру у нее когда-то был.

    Вот тут, наверное, пришло время проснуться бабкиному наследию. Я очень хотела, чтобы в миг нашей беседы моя рука сжимала ремень с железной пряжкой. Или другой какой тяжелый предмет.

    - Мне семнадцать, восемнадцать будет зимой, я окончила лицей на год раньше, - подняв, наконец, голову, я тихо шипела, глядя в смуглое большеротое лицо собеседницы. – И мы не секта. Мы – прославленное сообщество сайентистов, и добились за несколько десятилетий больше, чем могут сейчас добиться ученые на общей территории. Пожалуйста, держи свое мнение при себе.
    [​IMG]

    Широкий рот расплылся в веселой ухмылке, будто я сказала невесть какую глупость. Джина расхохоталась, хлопнула меня по плечу и посоветовала «быть проще». Мол, иначе мне придется проторчать в полном одиночестве до конца не то, что семестра, а всех трех лет, потому что никому не нужны зануды, ханжи и чокнутые. И лучше бы мне скрывать свое происхождение, потому что «Левкой» Академия не очень жалует, считая, видимо, как раз-таки сектой.

    Признаться, я почти готова была согласиться с Джиной. Ферре уж точно согласился бы насчет секты. А мне, видимо, только и оставалось, что поздравить себя с самым нелепым и неудачным началом обучения, которое только может быть.

    До вечера было еще далеко, но делать мне больше ничего не хотелось. Не хотелось даже спускаться к себе – я оставалась все там же, бродила бесцельно, изредка присаживаясь на перила, перегибаясь через них, наблюдая за студентами, снующими внизу. Разговор с Джиной не шел у меня из головы, торчал в ней, словно заноза. И причинял скорее неудобство, чем боль.

    Я пребывала в глубокой задумчивости, оскорбленной стороной себя перестав считать почти сразу же. Может, позиция Академии и этой юной либералки (а я почти не сомневалась в том – большинство выступающих против нашего объединения, держались этой политической позиции, крича о своих излюбленных «правах и свободах»; а также о том, что нельзя пренебрегать множеством важных факторов только ради продвижения науки – почти без учета участия в ней людей) не являлась такой уж абсурдной?

    В любом случае, наверное, нам стоило поговорить. Я очень хотела доказать им всем, людям, судя по их нахождению здесь, не безнадежным: мы никому не запрещаем жить так, как они хотят. Но никогда нам с «миром внешним» не слиться. Всегда должен быть кто-то, таящийся в тени и трудящийся на благо общества. Не для себя ведь мы изобретаем и делаем опыты!.. Проекты наши, пусть и очень малая часть, помогли уже многим. Многие отдавали жизни и здоровье за эти исследования.

    В голове зазвучал голос брата:

    «Потому что выбор у них не было, Вита. Впрягшись в дело, не бросают его на половине – тем более серьезные специалисты, доктора наук. Приехав в Леокадию, они понимали слишком поздно, что попали в своеобразный вид монастыря с уклоном в естествознание. И мирская жизнь теперь под запретом».

    Эти мысли, будто телепатически мне переданные, невозможно было прогнать от себя. Они возвращались снова и снова. Моя сосредоточенность на учебнике близилась к нулю, и, устав от своих блужданий, я просто села у стены с телефоном, спрятавшись за спинкой дивана.​

    [​IMG]

    Шестнадцать пропущенных звонков от Ферре добили меня, когда я только взглянула на экран. Как же так? Ведь ему запрещено мне звонить. Связь между двумя довольно далекими городами стоит очень дорого. Я же звонить имела право, но только вечером, в его законное свободное время, и говорить не более часа. Весь день брата был расписан до секунды, где же он выкроил время для звонков?

    Время между Леокадией и пригородом Тулона, где помещалась Академия, составляло как раз-таки четыре часа. Здесь пробило шесть вечера – я слышала приглушенный звон и стук маятника снизу. У них, значит, было еще только два… слишком рискованно звонить сейчас, когда Ферре, наверное, на уроках. Лучше отправить ему небольшое электронное письмо. Не сообщение – не исключено, что Луиза захочет проверить его телефон.

    Не припомню, что я писала там. Наверное, постыдно жаловалась, описывала удивительный мир Академии и свою чуждость, которая, наверное, будет длиться тут, пока не уеду. Файл написанного я сохранила на всякий случай – вдруг письмо не дойдет, сотрется в пути, или еще что-то случится? Нельзя было допустить, чтоб оборвалась единственная связующая нас нить.

    Я решила подождать вечера, отключив «бесшумный режим». Я ждала и ждала, не обращая внимания на голод, не думая о завтрашней лекции, о своих немытых и неприбранных волосах. О нераспакованной сумке и незапароленном компьютере в моей комнате. Иногда я, кажется, отключалась, проваливаясь в дрему, и слышала голос брата, а когда открывала глаза – смотрела в беленую стену общежития.

    - Эй, ты выглядишь, как мертвая, Маланфан! – крикнула, проходя мимо Джина – несколько девушек с нею, очевидно, свежеиспеченных подруг, удивленно хихикнули, нервно на меня поглядывая: будто я дикий зверь или хищное растение в недолгом анабиозе. – Встань и приведи себя в приличный вид. Может, у вас в «Левкое» и ходят по улицам в халате, обдумывая гениальные задачи, но в Академии так не принято. Тут нет дресс-кода, но нормы внешнего вида… и поведения… для всех едины.

    Я ничего не отвечала. Я даже не чувствовала никаких вспышек ярости, как днем. Просто вяло осознавала: кажется, с подачи моей первой знакомой тут, жизнь в кампусе «универсала» не будет легкой. Интересно, сколько уже студентов настроены против меня? Впрочем, не думаю, что так это важно. Я сумею доказать им, что права. Мы ведь все-таки взрослые люди. Я слышала о неприятном явлении буллинга в школах, но никогда не сталкивалась в открытую – нас с Ферре, скорее, просто не замечали. И не будут ведь опускаться до дешевой детской травли местные, правда?

    Они совсем не безнадежны, что бы там ни твердила бабка. Они молоды и еще не испорчены. Я сумею их убедить. Но не сегодня, увы, не сегодня.

    Я устала… слишком, слишком устала. Писем и звонков от брата больше не поступало, но даже на тревогу у меня не оставалось сил. Я ползла бессмысленным клубком инфузорий вниз по ступенькам, мечтая только дойти до кровати.

    Жалюзи были подняты – кажется, я их и не опускала днем. По стенам медленно скользили голубые лунные блики, подсвечивая матово чернеющий монитор компьютера и стеклянные разноцветные узоры на лампе.

    Скидывая одежду на стул небрежным комком (никогда не понимала сути абсолютного, перфекционистского порядка), выуживая из чемоданчика старенькую ночную рубашку и залезая под одеяло, я уже, кажется, спала, потому и не замечала, насколько узка и мала кровать даже для моего тщедушного тела. Зато простыни и матрас были мягкими. Куда мягче, чем дома.​

    [​IMG]

    Я лежала, как выброшенная из аквариума рыбка, на спине – пока не сомкнулись веки, и тяжелая, пахнущая ранней осенью темнота, не окутала меня, забирая внимание, голос… и слух, запоздало уловивший тоненькое дребезжание звонка телефона.

    Человек способен не найти себе места за целую жизнь – но заснуть может где угодно.​



    [​IMG] [​IMG]

    0,25 за основательницу.
     
    Последнее редактирование: 17 май 2018
    Lana15, СимсСтория, Little_Lou и 13 другим нравится это.
  3. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 19 май 2018 | Сообщение #3
    «Порой человек так же мало похож на себя, как и на других». («Pathologic»).


    Спойлер

    Черновик II. Период адаптации.

    Просыпалась я трудно. Сны видела спутанные и невнятные, оставляющее ощущение тяжести в груди, иголки в горле. Я хотела проснуться, но не могла. Удалось мне это только за полчаса до начала занятий, как выяснилось при взгляде на экран телефона. Все, кто находился в общежитии, давно сошли вниз, и так получилось, что на втором этаже я осталась одна.

    Собираться пришлось в крайней спешке, забыв про завтрак и принятие душа, забыв даже о том, чтобы достать из чемоданчика тетради и скрученную рулоном простую холщовую сумку для учебных пособий – я возвращалась за ней в последнюю секунду, и бежала по узким дорожкам кампуса, едва не сбивая людей, к главному зданию Академии.

    Увы, явиться незаметно, не привлекая внимания, не получилось – еле найдя нужную мне аудиторию, я вбежала, хлопнув дверью слишком громко. Множество незнакомых лиц повернулись ко мне, и в нескольких из них я узнала Джину, нескольких ее сопроводительниц и еще парочку студентов нашего общежития.

    Очевидно, о том, кто я такая, они уже знали, и вполне составили свое мнение, выразив его изумленными переглядываниями и хихиканьем. Аудитории были громадны, и смех звучал в высоких сводах так громко… у меня кружилась голова и я решительно не понимала, куда сесть.

    К счастью, профессор, проводивший перекличку и декламирующий вялые обрывки ознакомительной речи, особенного внимания на меня не обратил – спросил имя и вновь отвел взгляд, словно отключаясь и проваливаясь куда-то. Не найдя себе места, я решила сесть прямо у двери на пол – мне было все равно, хоть на ящике из-под фруктов. Главное, чтоб преподавали достойно. С чем прогадала, к сожалению. Проиграла своим надеждам всухую.

    Слишком много воды. Разве так должны проходить лекции? Месье профессор, чье имя я, опоздавшая, не знала; рассказывал то, что мне уже довелось выучить самой. В старших классах я только этим и занималась – чтоб быть хоть немного подготовленной к первому курсу. Я простила бы ему «вступительную» лекцию ни о чем, но две оставшиеся… уровень самый обывательский и простой. Неужели нельзя было даже всем известную информацию преподать достойно, оригинально? В «Белом левкое» нестандартное мышление, необычный подход к решению задач являлся одной из главнейших добродетелей.

    И потому я ощущала почти личную обиду, записывая законы и формулы, известные мне, как алфавит. Первый день был убит и растрачен. Во всяком случае, первая его половина точно. Пускай и был сегодня представлен только один предмет и один учитель. Может быть, с другими повезет больше? Ля Тур славилась на всю страну превосходной квалификацией своих сотрудников. Не могли ведь так беспардонно лгать все эти сведения и слухи?

    Задумавшись, я возвращалась в кампус медленно, не обращая внимания на торопящихся мимо студентов. Кто-то задел меня плечом, обернулся, выкрикнул нечто неразборчивое – и поспешил улизнуть. Да, вероятно, у Джины был длинный язык. Возможно, уже все до единого знали, кто я такая. Интересно, все ли члены Сообщества, приезжавшие сюда учиться (Луиза говорила, мой отец был одним из таких), подвергались открытому остракизму? Впрочем, думаю, истинных ученых такие мелочи мало трогали. С некоторой долей сомнений то же я могла сказать и о себе.

    В общежитии мне хотелось, наконец, привести в порядок себя и свои дела. Позавтракать, или, скорее, уже пообедать, пока не случился голодный обморок; принять душ, засесть в своей комнате, чтоб разобрать вещи и разложить по темам учебную литературу… и, может, решиться посмотреть, пришло ли мне ответное письмо от Ферре. На последнее действительно нужно было решаться, потому что слишком больно становилось при одной лишь мысли о трех невероятно долгих годах и расстоянии, разделяющем нас. А боль лучше переживать в одиночестве, дожидаясь, пока приступ утихнет. Кажется, мобильник звонил ночью. Или мне это только приснилось?

    Однако, едва покончив с тарелкой бесплатного (но недурного) омлета и поднявшись наверх за книгами, я поняла, что в списке моих целей стремительно появляются новые, разбивая идеально выверенный мыслями порядок. Поскольку никто, наверное, не ожидает, переступив последнюю ступеньку старой скрипучей лестницы, шагнуть в воду, почти достигавшую щиколоток.

    Это было настолько странно, что невозможно даже понять в первые минуты, откуда тут затопление и что произошло. Я лишь стояла, оторопело уцепившись за перила и моргая. В то время, как подошвы моих низких осенних сапожек уже изрядно намокли, не будучи способными из-за плохонькой выделки удерживать влагу на расстоянии.

    Позади меня, создавшей на лестнице пробку, столпились несколько других учащихся, возмущенные моей медлительностью и пораженные потопом не меньше – когда поднимались чуть выше и обозревали происходящее. Наверное, мы могли бы стоять так до вечера, если бы не проскочивший каким-то неведомым образом мимо всех парень в синей спортивной куртке.

    - Опять это идиотское «боевое крещение первого курса»! Пора начинать отчислять виновных, или хотя бы штрафы выписывать за дурацкие игры с противопожарной системой! Видимо, снова эти кретины жгли тут спички или курили, а датчики дыма сработали, как обычно. Система древняя и временами неадекватная, как и местные «старожилы», - мрачно пояснил он собравшимся, оглядев этаж и уже спускаясь. – Приберите этот позор кто-нибудь! Я иду жаловаться, жить тут становится невозможно.

    «Боевое крещение», значит. Вот в чем дело. Странные, глупейшие «испытания» для новичков, подселенных в общежитие к тем, кто первый курс уже окончил. Совершенно нелепая традиция. В Леокадии, слишком крошечном городишке, имелись только профессиональные колледжи, и то – всего два. И таких безумств, конечно, никто там не совершал, хотя общежитие было одно на всех. Может быть, идея получения высшего образования в других местах была не такой уж разумной…

    Пробка на лестнице рассосалась, едва стоило любителю синих курток предложить сделать тут уборку. Решив коллективно, что им будет лучше внизу, студенты массово спустились, а потом и вовсе разбежались кто куда. Кажется, выбора у меня теперь не осталось.
    [​IMG]

    Найдя в подсобной комнате уборной швабру, тряпку и ведро, я принялась собирать воду с пола, отодвигая диваны, кресла и стойку с телевизором. Удалось даже подвинуть немного книжный шкаф, чтоб вытереть затекшую под него лужу – я, хотя и выгляжу тощим болезненным тинейджером, куда крепче, чем кажется. И работа меня не пугает, если она не бессмысленна. А в уборке смысл явно прослеживался и без помощи логики.

    Да и не так уж сложно было вытереть насухо холл, вылить грязную воду, вернуть ведро со шваброй в чуланчик и вывесить мокрый коврик сушиться на балкон. Свежий, уже довольно прохладный ветер, должен был помочь ему в этом. А у меня, наконец, появилась возможность сходить в душевую, терпеливо дождавшись, пока ту освободят.

    С водопроводом тут, к счастью, не было проблем. Я уже почти привыкла к постоянным перебоям у нас дома, и потому крутила краны с опаской – ожидать можно было как кипятка, так и ледяной струи. Но, к счастью, подозрения не оправдались. Я стояла под душем, наблюдала, как стекают по гладкой плитке капли. Если б можно было подобным образом избавляться от «депрессивной фрустрации», думала я, рассеянно заплетая мокрые волосы в подобие косы и расплетая снова; если бы кто-то изобрел подобную вещь… было б просто прекрасно.
    [​IMG]

    Одевшись и выходя из душевой, я решила, что постираю одежду ближе к ночи пятницы или субботы, а развешу ее на спинке кровати. Ничего «приличного», кроме свитера, сарафана и полосатых чулок у меня с собой не было. То, что я оставила дома, скорее напоминало вещи бродяжки, живущей в картонной коробке. Чистоплотной и аккуратной, но все же бродяжки. Я подозревала, что и этот небольшой «комплект» из сарафана и свитера неоднократно придется штопать и ставить на старую ткань заплаты.

    - Ты что, пол мыла для того, чтоб снова его закапать? – худая особа в коротком платье выходила из близкой к душевой комнаты, предусмотрительно запирая дверь и неприязненно на меня косясь. – Спасибо тебе, конечно, обычно я тут о порядке забочусь. Уже третий год приезжаю сюда учиться и каждый раз одно и то же. И, в общем, во всех общежитиях так. Но могла хотя бы голову высушить. Или в вашем научном поселке так не принято?

    Особа явно была не в духе. Как, собственно, и я сама. Наверное, можно было просто уйти от нее вниз, к себе, спрятаться в своей каморке, пока не начну привыкать. И просмотреть, наконец, электронный ящик. Даже если ничего хорошего от Ферре я не узнаю (а что может быть в наших краях таким уж хорошим?), так хоть успокоюсь, что он в порядке. А позвонить в удобное время не может, потому что учится.

    Я готова была сделать все это, но… для чего-то я осталась стоять на месте. Людей тоже можно изучать. Брат занимался как раз этим. Дезертирство ничего не решит, хоть мне и неприятно находиться с этими людьми большую часть времени. Я должна изучить их, убедить в том, что они неправы. Почти всегда. Насчет «Белого левкоя» – почти всегда.

    - Леокадия – город, просто очень небольшой, не индустриальный, - пробормотала я, вновь слыша со стороны свои канцеляризмы. – Город количественно и качественно отличается от поселка по многим признакам. А полотенце в душевой уже и так мокрое, я вытерла голову, как могла.

    С волос действительно капало, мелко и отвратительно. Словно все эти белые завитки вдруг сделались кусочками перистого облака, превращающегося в грозовую тучу, готовую разразиться грозой и ливнем. Увы, моих возможностей тут было явно недостаточно – влагу белая махрящаяся материя полотенец впитывала с большим трудом – чтобы высушить волосы, мне пришлось бы запереться в душевой еще часа на два.

    - Здесь имеются розетки почти повсюду. Неужели фен включить некуда?

    - У меня его нет, - спокойно пояснила я. – Фен – бессмысленное излишество. Жесткие полотенца куда лучше вбирают воду.

    Девушка не стала спорить со мной, а жаль. Сейчас я была спокойна и могла бы доказать свою правоту. Но она просто вздохнула еще раз, покачала головой и ушла куда-то, к счастью. Теперь уже ничего не могло помешать мне спуститься вниз.

    Правда, в комнате выяснилась неприятная деталь – видимо, падение мобильника из кармана в лужу «боевого крещения» не прошло бесследно. Я очень старалась не уронить его, но плоская маленькая модель выскальзывала отовсюду. А положить куда-то… лучше было поостеречься. Оставить же телефон в своей комнате и закрыть ту я не догадалась из-за своей растерянности и обилия событий. Во время уборки, после падения, с ним было все относительно хорошо – он включался и экран реагировал на прикосновения, как всегда.

    Конечно, физику старше десяти обычно известно о плохой проводимости воды электроникой, но мне хотелось разобрать его «начинку» и попробовать устранить неисправность, если таковая будет, не над ведром и мокрым ковриком. Я была слишком расстроена и слишком рассеянна. Оттого промедление для устройства, видимо, стало подобным смерти. Экран его угрюмо чернел и не давал никакой реакции. А значит, сейчас я связаться с братом не могла – адрес его почты был записан в черновиках сообщений.

    Тревога и тоска усилились многократно. Я с трудом заставила себя выйти из спальни, по примеру блюстительницы порядка замкнуть ее и сунуть ключ в рукав, крепко тот зажимая. На сарафане не имелось карманов, и даже лента моя осталась в чемоданчике, разобрать который все никак не доходили руки – привязать я ключ не могла, но в рукаве он хотя бы мог не теряться.

    Стоял яркий солнечный день – все еще слишком рано для звонка домой. Да и телефон какой-то молодой человек занимал уже довольно долго, уединившись с переносной трубкой в кафетерии и о чем-то весьма шумно (и не всегда цензурно) переговариваясь. Пытка неведением все продолжала длиться. Надо было заняться хоть чем-то полезным, раз не удавалось вернуться к самому важному. Чтение учебников и просмотр тем для курсовых, которые нам выдали длинным списком в первый же день; я решила оставить на вечер, как и ремонт телефона, и звонок. Сейчас нужно было «проснуться», пробудить оцепенелый разум.

    Лучше всего для этих целей подходила игра в шахматы – столик находился у лестницы; место было не самым удобным, но и перемена ему не помогла бы – почти везде об него непременно бы споткнулись несущиеся, как скоростные локомотивы, студенты. Выстраивая в уме этюды, я напряженно покусывала ногти, подбрасывала невысоко и ловила фигурки, двигая их по полю и стараясь сосредоточиться на том, чтоб переиграть саму себя. Только саму себя – я не рассчитывала на партнера, и потому была очень удивлена рыжей девой с косичками, бесцеремонно занявшей стул напротив, и с интересом уставившейся сначала на доску, потом на меня.
    [​IMG]

    - Вдвоем веселее, - сказала она и весело улыбнулась: очень по-детски, особенным видом улыбки, который сразу делал ее лицо моложе лет на пять, и казалась она, еще и благодаря прическе, совсем школьницей. – Я Эмма Кратц, третий курс. Литература. Кто ты, мне тоже известно. Всем известно – смотри, не зазнайся с такой славой.

    Было не совсем ясно, шутит она или нет. И что собирается делать дальше. Ясная улыбка и расположенность к бодрому настрою духа меня настораживали.

    - Я категорически не одобряю, - звук «р» Эмма проглатывала, как лягушка – муху, даже не замечая, - политики твоего этого… «Первоцвета». Но ты, вроде, не похожа на фанатичку. Даже наоборот. Человека же не место определяет, правда? Не понимаю, зачем цепляться. Долбаное стремление к сегрегации, ничем не вытравишь. Я бы на твоем месте взяла да и врезала бы таким, как малявка с визгливым голосом, Джен, или как там ее. И прочим тоже, они тут все, похоже, хороши. И стар, и млад.

    Уже где-то к концу пламенной речи я начинала понимать, что рыжая, кажется, не собирается предъявлять мне загадочных претензий насчет внешнего вида и малой родины. Было это настолько необычно, что почти мгновенно вернуло мне надежду на «небезнадежность» здешних. У нас могла бы получиться разумная беседа, дискуссия! Невероятно, что выбравшая гуманитарные науки личность рассуждала столь здраво. Пусть и не во всем, и с примесью «свободных прав», но в целом – неплохо.

    - Не «Первоцвет», а «Левкой», - автоматически поправила я, зачем-то сдвигая свою белую ладью вперед на клетку. – Применять физическое насилие – удел слабых, да и не всерьез ведь они. Пара насмешек не повредят мою психику. Вряд ли «шутники» понимают, что неправы.

    Эмма прищурилась:

    - Хочешь сказать, тебя все это не задевает? Не бесит? Неужели плевать? Это же, черт возьми, неправильно, просто неэтично! У нас всякое было в общежитии, но травля – никогда. Вот драки случались. Не боишься, что кому-то ты не понравишься настолько, что он скооперируется с дружками-подружками и подстережет тебя на выходе из учебного корпуса? Ты не толще спички – переломят об колено, вот и все. Дамский пол тут тоже не промах. Хотя инициаторы травли обоих полов бывают, конечно. Но, говорю, у нас это в первый раз. Тут, правда, не любят тоталитаризм и консерваторство Леокадии, но к людям, кто не ведет себя, как тварь, относятся нормально. Я поговорю с теми, кого знаю, о тебе сегодня. А знаю я многих. Да и вообще, чего тут торчать все время? В студенческом городке много есть веселых местечек. Давай, покажу окрестности, зайдем куда-нибудь?

    Энергия рыжеволосой поражала. Вот уж кто действительно был полон жизни, так это она! Как к подобному относиться, я не знала, и только качала головой в ответ на все предложения. Планы на вечер я менять не собиралась.

    - Ладно, к черту их все. У нашего повара сейчас перерыв на час, только начался, он свалил, и никто ничего не скажет, а уж мне тем более. Пошли!

    Она резко вскочила со стула и потащила меня, схватив за руку, в сторону кафетерия. Я вырвалась бы, если б моральное оглушение дало бы мне реагировать чуть быстрее. Эмма исчезла, а через пару минут появилась с бутылкой чего-то мутного и двумя щербатыми высокими бокалами.

    - Никогда без горячительного с уикенда не возвращаюсь, - любезно пояснила она, отправляя меня в область глубокого шока и разливая темно-малиновую, сладковато пахнущую жидкость по бокалам. – У меня приятель настойку из клюквы сделал. По осени самое подходящее. Рада с тобой познакомиться!

    Ее, вроде бы, вполне искреннее восклицание, и опрокидывание содержимого бокала в рот за долю секунды привлекли внимание многих. Кто-то восхищенно присвистнул и зааплодировал, кто-то покрутил у виска, кто-то пригрозил, что, если еще раз застанет «Кратц с бутылкой», будет жаловаться. Кто-то не обошел и меня, высказав желание видеть мою особу «нормальной» после принятия спиртного. В целом, крайне абсурдный и лихой поступок Эммы оценили скорее положительно, что удивило меня еще больше. Но понять логику «общей Франции» уроженцам Леокадии, кажется, было не дано.

    Я осторожно приподняла бокал, усмехнувшись и вспоминая о доме: бабка не поощряла «распущенного сознания» и «гедонистических тяг». Сама в день поминовения сына и невестки выпивала стаканчик дешевого вина – и больше ничего. А праздники отмечать у нас в семье было не принято.
    [​IMG]

    - Я не знаю, как к этому относиться, - честное признание прозвучало слегка смущенно, что и соответствовало действительности. – Я раньше никогда чем-то подобным не занималась. И я не знаю тебя… да и с теми, кого знаю, тоже подобного не было.

    - Как относиться? Да просто, берешь и пьешь, - Эмма смеялась, подливая себе еще, - это всего лишь настойка, слабенькая совсем. Не крепче морса. Это не тот «первый раз», где стесняться надо.

    Смысл шутки, или чем там было последнее предложение, я не совсем уловила, однако многие, кто сидел в кафетерии, прыснули, вставив пару комментариев об отсутствии у рыжей «женской стыдливости», на что та отвечала лишь фырканьем и вздергиванием бровей.

    - Не обращай внимания, Маланфан! Придурки, они и есть придурки. Можно, кстати, звать тебя по имени? Я не очень одобряю всю эту традицию здешних студиозусов окликать друг друга фамилиями – не в армии же, и не в тюрьме. Даже прозвища – поприятнее как-то.

    Эмма сделала глоток и выжидающе на меня посмотрела. Я, испытывая безумную неловкость под взглядами множества незнакомых (и вряд ли положительно ко мне расположенных) людей, повторила ее действие, отчего пищевод будто обожгло, на языке появился странный кисло-сладкий вкус, а голова закружилась. Я не отвечала, пока не опустошила бокал, и тут же отодвинула его в сторону: мне, кажется, хватило с лихвой, потому что фокусироваться на лице собеседницы было трудно, а тема разговора вспомнилась и вовсе не сразу.

    - Зови, как хочешь. Имя – просто приложение к человеку. Я не верю в их силу, это все предрассудки. Я родилась зимой, а какая в холодное время «жизнь»? Ономастика – забавная наука, но не стоит искать в имени больше, чем происхождение и… звучание. Символы, символы, ничего более.

    - Ты такая серьезная, боже, - хмыкнула Кратц, отставляя бутылку в сторону. – Впрочем, ясно, почему. И это тебе идет. Все нормально, Виталин, честно. С тобой все нормально – если продолжатся всякие там подколки, можешь сказать мне, я тут не первый год, и знаю всех, кроме новеньких, понятно. Я разберусь. А что до зимы – это отличное время года, когда не холодно. Безжизненная природа не равна безжизненным людям. И как же праздники? Рождество, например?

    - Я никогда не праздновала Рождество. Хотя у нас это не запрещается, правда. Не осуждается. Наверное, мы с братом были бы не против, если б было, к кому пойти. Дома мы ничего не празднуем.

    - Это чертовски печально! – воскликнула Эмма, с сочувствием глядя на меня. – В Академии здорово проходят всякие торжества, тебе обязательно надо побывать на рождественских вечеринках! К тому времени привыкнешь и все наладится, обещаю. Народ тут добрый.

    Впоследствии, во время похожих наших встреч за настойкой или просто чашкой чая, я всегда вспоминала этот разговор. И чем ближе была зима, тем чаще Эмма заговаривала о праздниках, а я не могла понять, нужны они мне – или нет.
    [​IMG]

    В тот день я чувствовала себя непривычно – и, думаю, не только попробованное в первый раз спиртное было тому виной. Я думала об Эмме, об ее смелости, уверенности в себе. Станет ли она поддерживать меня и дальше, если вспомнит (или прочтет), чем «Левкой» занимался, кроме продвижения науки? Захочется ли ей общаться с человеком, чей отец был куратором печально известного «Опыта номер четыре с участием добровольцев»*?

    Бабка считала, что никто в случившемся не виноват, кроме ужасной экологии в поселении. Если бы в пыльном, расположенном довольно близко к пустынным и болотистым местностям городке не имелось таких проблем, все бы остались живы и целы. Никто не виноват, хотя и считали нас после этого самыми злостными преступниками. Пускай формально и никакие законы нарушены не были.

    Мадемуазель Кратц производила впечатление очень яркое. И в основном только хорошее. Во время беседы с ней мне впервые захотелось ощутить такую же эмоциональную свободу, как с Ферре, открыть свое предполагаемое истинное «я». Ее странный бунтарский поступок с этим домашним вином был, видимо, привычной уже местному населению шуткой, как и ее порывистый нрав, громкий голос и детский смех.

    Ее честность и стремление прямо выражать собственное мнение подкупало – наверное, будь я еще школьницей, не протравленной бабкиным воспитанием насквозь, была бы счастлива иметь такую подругу. Но какое, к черту, счастье в этом чужом городе, без родного человека, без надежной почвы под ногами?..

    Мобильник мой, как ни старалась я привести его в чувство, не заработал. Зная, что «утопленники» обычно никто не берется чинить, ибо дело это почти безнадежное, я дожидалась, пока телефон общежития освободится. И едва это случилось, тут же бросилась к нему через весь холл, роняя с колен учебники, расплескивая кофе, стаканчик с коим держала в руке, читая и убивая время в надежде на скорое окончание чужой болтовни. Слышала смешки, кто-то позвал меня по фамилии, но откликаться не было резона – едва знакомый голос протянул усталое «алло», я рванулась в свою комнату, напрочь забыв обо всем.

    Ферре взволнованно трещал, срываясь чуть ли не на крик (видимо, Луизы не было дома); спрашивал, где я пропадала, как перенесла перелет, и что они уже с ума сходят, хотели этим вечером звонить в университет, чтобы выяснить, жива ли я вообще. Это удивительным не было – меня контролировали всегда довольно жестко, и «родственная любовь» бабки иногда принимала самые невероятные формы. Я не выносила этого контроля дома, но здесь ощутила вдруг острую тоску по нему. И по брату – острее всего.

    Я рассказывала ему все, без утайки. Про пресные лекции, Джину, Эмму, неумение прижиться в студенческом коллективе. Про потоп, красоты Тулона, огромные залы Академии, старенькие учебники и свободный выход в сеть на компьютере. Про ягодную настойку, прекрасную погоду и никудышные полотенца в душевых. Я обещала с первой же стипендии купить себе любой подержанный мобильник, регулярно писать и звонить; я записала на первом же попавшемся клочке бумаги электронный адрес Ферре, чтоб снова не забыть, и клялась отправлять послания каждый вечер, и, конечно, не забывать читать.

    Я успела поговорить даже с Луизой, вернувшейся, по мнению брата, абсолютно не вовремя; и пообещать ей не разбазаривать деньги, учиться отлично и «не искать раньше времени женихов». Когда, наконец, мне было заявлено, что виновником сильно увеличившихся счетов за телефонную связь будет этот наш разговор; сказано сухое прощание и уколото резким сигналом отсоединения ухо… я отняла трубку от лица. И поняла, мельком взглянув в зеркало перед тем, как ложиться спать, что все мои эмоции оставили след: бледно-красный след на щеке, словно воспоминание о пощечине. След от крепко стискиваемой телефонной трубки, долго не желающий сходить.

    В этот вечер засыпать было больнее прежнего.
    ***
    Весь первый семестр я провела, словно бы в тумане. Мне повезло – далеко не все лекции оказались такими же скучными, как у месье Луи, преподавателя атомной физики. Некоторые профессора вызывали восхищение своей неповторимой манерой объяснять, другие – практическими опытами и по-настоящему сложными задачами, третьи – готовностью к полемике и обсуждению. Я никогда не стремилась выделиться, но бывали случаи, где молчать просто физически не удавалось – и я вставала, и спорила, и доказывала свою точку зрения.

    Я имела, мне кажется, право на это – лучше меня среди физиков-первокурсников не было никого. Я не тратила свое время на увеселительные заведения, вечеринки, походы в клуб. Даже с Эммой виделась нечасто, упорно отвергая все ее предложения прогуляться и выпить (настойки с меня хватило, как и чудовищной головной боли после нее). Негативное мнение среди учащихся сложилось обо мне почти единодушно, и как бы моя новая знакомая не пыталась «разобраться», оно оставалось неизменным на протяжении всего времени. Я не была уверена, что происходящее следовало называть именно «травлей», но дискомфорта это добавляло. Изрядно.

    Тычки в спину, соль в кофе и перец в чае; оладьи, политые канцелярским клеем вместо сиропа; подножки на лестнице, шепотки за спиной, сплетни на студенческом форуме Академии, отодвигание стульев, когда я садилась; самые разные прозвища и не особенно пристойные предложения, сделанные, к счастью, не всерьез. Среди преподавателей также намечалась некоторая склонность к раздражению в мою сторону – но, слава богу, не у всех. Я старалась замечать хорошее в людях, пытаясь понять и себя, и их – и ведь были они хорошими, могли быть даже очень разумными и приятными, только вот не со мной. Голова шла кругом без всяких настоек, настроение неуклонно снижалось, следуя примеру температуры на улице, и ничего хорошего, кроме писем Ферре и занятий, не было.

    Когда подошло время экзаменов, я постаралась вложить все свои силы, чтобы сдать их экстерном и получить право не ходить на уроки до начала второго семестра. Как лучшей студентке, мне милостиво позволили, и за каких-то пару недель я уже была выпущена «на волю» с неизменно высоким баллом. Самым высоким среди первого курса и направления естественных наук.
    [​IMG]

    Моя стипендия была, по меркам Леокадии, весьма высокой – почти полторы тысячи, которые для меня казались сказочным богатством. Теперь можно было хотя бы простенький комод заказать к себе в комнату, чтоб было, куда складывать нехитрые пожитки – и не доставать наутро мятыми. Впрочем, близилась зима, и мой легкий свитер уже едва ли мог защитить от холода.

    По счастью, цены в студенческом городке были довольно невысоки, и я, оставшись почти без гроша (на мобильник уже не хватало, к сожалению), смогла обезопасить себя довольно приличной теплой одеждой – вязаной кофтой с узорами и более высокими, чем осенние, сапожками, которые не позволили бы снегу (если он имеет обыкновение тут выпадать) засыпаться за отвороты.
    [​IMG]

    Стоя перед высоким зеркалом в примерочной, я задумчиво распутывала вечно растрепанные свои волосы, сплетая их в косу – совсем как тогда, в душе. Только сейчас это был более аккуратный процесс – коса получилась пышной и удачно закрыла выбившейся прядкой шрам поперек брови. Я не имела понятий о том, симпатична ли, и самооценка моя в этом плане была неопределенней, чем у двухлетнего ребенка.

    Как-то так получилось, что наш научный аскетизм почти невольно отвергал любые телесные глупости, к числу коих Луиза относила и заботу о внешнем виде. Чистое, без дыр, по погоде – вот и хватит. И единственное, что я могла сказать почти уверенно, глядя в зеркало – с косой я не казалась таким невинным тинейджером, что совсем неплохо.
    [​IMG]

    Перед тем, как вернуться в кампус, я прошлась по улицам, наблюдая за мягким кружением облетающих листьев в темноте. Теперь солнце заходило куда раньше, чем в начале осени, и мне это нравилось: в темноте я ощущала себя защищенной. У меня появилось свободное время – я могла заниматься, чем хочу, до каникул. Не только учиться. У меня появилась свобода, и ощущение обладания этим даром пьянило и окрыляло не хуже карточки со стипендией в потайном кармане брюк.

    Моя тоска притупилась немного – этим же вечером я строчила Ферре полное впечатлений о завораживающе красивой осени письмо, и выражала надежду, что смогу, быть может, написать пейзаж. В нижнем ящике этажерки нашлись подсохшие, но еще целые масляные краски и кисти, а в нижнем холле стоял мольберт, никому никогда не нужный. В школе я рисовала неплохо хотя и не было у нас такого предмета. Только пара уроков в младших классах – но того хватило, чтобы меня увлечь. Бабка запрещала заниматься такими глупостями, но теперь мне никто и ничего запретить не мог.

    Все складывалось хорошо. Будто дышать стало легче – теперь я даже хотела проникнуться чужой позицией, постараться ее понять. Дать тайному «я» вырваться, наконец, и согласиться. Забыть, хоть на время, то, что в меня так старательно вдалбливали. Притвориться даже, будто я из «обычных», и знать не знаю о «Белом левкое». Свои настроения я высказала, пускай и завуалированно этим вечером Эмме за очередной партией в шахматы. Та, по своей привычке, расхохоталась, крепко сжала мою руку и пожелала удачи, пригласив заодно на вечеринку по случаю близящегося Рождества:

    - Я буду тебя защищать там от всяких дурней, маленькая дева Марена**. Пускай у тебя будет по-настоящему классная зима.
    ***
    А этой ночью я проснулась от самого правдоподобного в своей жизни кошмара. Ферре стоял по шею в трясине, в тех местах, где заканчивались окраины коммуны и начинались леса – та их часть, что уцелела после пожара. Он стоял, смотрел на меня в упор совершенно без выражения – как мертвец, и погружался медленно, неотвратимо. Небеса были затянуты густой сетью тучь, а от дождевых капель несся дурной, тяжелый запах, напоминающий пот и затхлость, старость и сырость – так пахло в комнате бабки Луизы, и это наводило на меня какую-то суеверную брезгливость.
    Позади болот снова горели леса, а дождь не мог потушить их, хотя разошелся не на шутку. Я обернулась – горел наш дом и почему-то, возввышаясь над всеми зданями, горел учебный корпус Академии, которой в Леокадии точно быть не могло. Прежде чем пламя охватило и меня, я успела проснуться, вскочить с постели и долго еще прижиматься к стене, восстанавливая дыхание. Четыре часа ночи здесь – полночь у нас дома.

    Подвергая риску и Ферре, и нашу связь, я через секунду стояла в холле, где слонялись студенты, занятые подготовкой к экзаменам и слишком погруженные в зубрежку, чтоб обратить внимания на тощую девицу в длинной ночной рубашке, которая цеплялась за телефонную трубку, как утопающий за соломинку.
    [​IMG]

    Сонный голос брата ответил мне не сразу, и вместо приветствия высказался насчет моего безрассудства. Повезло ему, что Луиза, страдая мигренью от перемен погоды, нагрузилась снотворным и ничего не слышала. Я пересказывала свой сон, умирая от ужаса за самого дорогого мне человека, и десятки раз просила сказать, в порядке ли он, все ли у них хорошо в поселении. Ферре уверял, что все идет по-старому, и ничего особенного не происходит; уговаривал не волноваться, удивлялся моей нервозности, требовал «не заучиваться» и больше уделять времени себе, ведь когда еще у меня будет такая возможность…

    Мы проговорили около часу – и только когда я совсем окоченела в своей тонкой рубашке, а разбуженный брат стал путаться в словах и зевать, я смогла попрощаться с ним и повесить трубку.

    Сон ко мне, правда, так и не пришел в этот остаток ночи – я сидела, обхватив колени, на краю кровати и напевала глупые детские песенки, чтобы забыть кошмар. И лишь когда рассвело, удалось мне сомкнуть на недолгое время веки.

    *Об этом опыте будет рассказано позже.
    **"Марена — в западно- и в меньшей степени восточно-славянской традиции женский мифологический персонаж, связанный с сезонными обрядами умирания и воскресания природы".

    [​IMG]
    [​IMG] [​IMG]
    [​IMG] [​IMG]
    [​IMG]

    0.25 за друга семьи, Эмму Кратц. -1 за пристава. Итого - 0 баллов.
     
    Последнее редактирование: 19 май 2018
    Lana15, СимсСтория, Little_Lou и 13 другим нравится это.
  4. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 26 май 2018 | Сообщение #4
    Уважаемые господа, я смею надеяться, что история вам по нраву. Ежели так, то автор будет невероятно счастлив получить небольшой отзыв, буде на то ваше желание. Также хочу предупредить детей и впечатлительных личностей, что в данной части могут использоваться достаточно грубые выражения, хотя и не являющиеся обсценной лексикой. Приятного прочтения!

    "Все дожди, какие когда-либо выпали или выпадут, не могут угасить того адского пламени, которое иной человек носит в себе". ("Приключения Оливера Твиста").


    Спойлер

    Черновик III. Невзгоды.

    Я не хотела ничего менять. Пусть бы все шло, как шло! Пусть ничего бы не выбивало из колеи меня, едва привыкшую к «городской жизни», к «общей Франции», к университету. Я не хотела перемен, мое беспокойство росло неуклонно, и факт этот очень настораживал меня. Настоящий ученый должен быть смел, открыт новому, готов к любым трудностям…

    А не пошли бы вы все к черту с рассуждениями о том, кто настоящий, а кто – не очень?

    Чем больше времени я проводила тут, чем чаще писал мне Ферре, чем ближе я узнавала местных – тем меньше хотелось мне возвращаться. Желания путались, как клубки в корзинке с вязаньем, и спицами втыкались в голову все мои бесконечные страхи. А было их немало, и я в какой-то холодной, точно лезвие у живота, панике; думала – удастся ли мне дожить вообще до конца обучения?

    Я ведь старалась, я же старалась, дьявол вас возьми, старалась, как могла, наладить контакт хоть какой-нибудь! И хотя находились у меня редкие защитники и поддерживающие (кроме Эммы, было таких немного, но поддержку я ценила горячо, и, прежде абсолютно не знающая, как отвечать на благодарность неродному, бросалась в омут ответных реакций с головой, навязываясь и раздражая постоянными предложениями помочь с уроками или «подлечить» глючащий компьютер), жалкие несколько голосов безнадежно тонули в море ненависти, что вызывала моя позиция и, как непосредственный ее носитель, я сама.

    Я, не проучившись и полугода, получая предложения от терпящих меня преподавателей пройти экстерном и второй семестр, окончив первый курс тогда, когда другие еще едва доберутся до середины; я, научившаяся тому, что другие знают с младенчества (высушивание волос феном Эммы после душа, хождение по магазинам, дружеские обеды в кафетерии и маленьких ресторанчиках студенческого городка) и готовая подвергнуть критике то, что в меня, как в робота, закладывали и программировали всю жизнь… я чувствовала, что крепкий мой разум трещит по швам и я начинаю неминуемо сходить с ума.

    Каждый день превращался в бой, и так порой бывало худо, что я срывалась с места, мчалась к себе в комнату и пыталась отсрочить вечную зимнюю сонливость тяганием из кафетерия кружек с черным, колючим и горьким эспрессо. Потому что спать было страшно. Страшнее, чем видеть своих сокурсников днем.

    Я пыталась не заснуть до последнего – учила, писала письма домой, рисовала пейзажи (в блокноте и ручкой – лишний раз высовываться в холл к мольберту я просто боялась), глотала кофе литрами, бегала от стены к стене, точно одуревшая белка в клетке.
    Даже вызвалась как-то заменить старика-повара, Антона, в его вечернюю смену – такая практика была здесь распространена за это даже платили какие-то гроши, что особенно пригождалось местной голи, на выдумки, как водится, хитрой.
    [​IMG]

    Постоянные тревоги одолевали меня, становясь невыносимыми. Недели тянулись мучительно, долго. Первый курс, окончивший первый семестр, уже несколько дней, как был отпущен на краткий отдых, и жизнь моя порою превращалась в сущий кошмар.

    Я узнала у преподавателей о так называемой «практике вторых семестров», где студенту давался выбор – или учиться у старшекурсников преподаванию в школах, работе в лабораториях, научных станциях – или написание «пробной курсовой», которая, скорее, должна была бы называться «контрольным зачетом» за первый год.
    Это был мой шанс – перейти на второй курс вдвое быстрее, чем другие. И освободиться, поскорее освободиться, уехать из этого проклятого места – до Леокадии добравшись, едва ступить на нее, забрать с собой Ферре и улетать, улетать как можно скорее! В Париж, в Марсель, в Тулузу – подойдет любой большой город, где моя исключительность затеряется навсегда и больше не будет заметна.

    А может, стоило бы и вовсе покинуть Францию – английским языком я владела вполне умело, немецким – хуже, но разговор поддержать могла бы. Может быть, спрятаться в Британии, Германии или Австрии будет разумным решением?.. Да, уже не «устроить свою молодую жизнь, открыть все дороги молодого ученого» - спрятаться, трусливо поджимая хвост.
    Найти доктора… психотерапевта, себе и Ферре. Или даже лечь в больницу. Потому что кто мог гарантировать, кто мог знать, что я сдамся так быстро, что нескольких месяцев будет мне достаточно для почти полного обрушения всех иллюзий о собственной исключительности?..

    Очень быстро меня сумели «поставить на место».

    Это начиналось утром – с назойливых стуков и пинков в дверь; с опрокинутого, будто невзначай, кофе на единственный свитер; это продолжалось днем – с моих выступлений на лекциях под общий свист, с хлопанья дверями перед моим носом, со сталкивания на пол моих тетрадей; это все еще длилось вечером – когда книгу, которую я читал, внезапно захлопывали так резко, что я резала пальцы о края страниц; когда мои попытки подойти к телефону тут же блокировались кем-то якобы «беседующим»; когда девушки загораживали мне проход в душевую, «куда нельзя входить всяким свиньям деревенским, которые даже голову вытереть не умеют»… а потом приходила ночь, и приносила с собой новые ростки безумия.

    Сонливость настигала меня уже примерно перед рассветом – когда переставали действовать многочисленные энергетики и кофе. И, едва голова касалась подушки, тут же ее утягивало в трясину по самые глаза. Трясина булькала мерзкой темной жижей, засасывая Леокадию, разрастаясь по городку грязными холмиками и лужами, превращая меня в безмолвную узницу, влипшую, в прямом смысле, в самый центр поганой гущи. Всегда одно и то же – трясина, потом – пожар.
    Едкий запах чего-то острого химического, ядовитого плыл по воздуху, и я задыхалась в нем, кашляла, хватала ртом воздух, но и тот уже был протравлен насквозь. За дымной огненной гарью, охватившей Леокадию, лес, дома, я неизменно видела Академию – и крики умирающих, несшиеся оттуда, выбивали стекла. Кричала и я, надрываясь в исступлении, и просыпалась – от холодного пота мокрая, заледеневшая.

    И только о самой малой части моих невзгод знал Ферре, потому что писать я стала нечасто.

    Он волновался за меня все больше, спрашивал, куда я пропадаю п нескольку дней, и почему, с ним всегда открытая, я общаюсь сухо, точно это не он пишет мне, а Луиза, или вообще какой-нибудь незнакомец?.. Я отвечала, что очень занята, очень устала. Пишу «пробную курсовую», чтобы вернуться пораньше. У меня есть куратор, научный руководитель, мы общаемся с ним все той же электронной почтой. Если я окончу первый курс экстерном, до весны… может, смогу учиться и летом. И если так, то уже через год-полтора буду дома.
    Ферре не верил мне, но рассказывать правду я не собиралась. Откуда-то всплыли, на почве раздерганных нервов, старые суеверия: если не говорить о беде, ее и не случится. Потому, с той самой первой ночи, братец не знал ничего о моих тяжелых ночах. Не знал он и о травле – так, в самых общих чертах Эмоциональный от природы, вспыльчивый и нервный, он бы свихнулся, переживая за меня; может, потребовал бы вернуть сестрицу домой, со скандалом и ультиматумом.

    Я не представляла, что тогда сделает с ним Луиза. Изобьет, вышвырнет из дома? Использует, как «добровольца» в каком-нибудь очередном «опыте номер четыре»?.. Нельзя ему было знать, нельзя.
    К тому же иногда случались и просветы в этой мрачной зимней тягости – прогулки с Эммой (как она ни старалась, утихомирить раззадорившихся юных физиков было невозможно… как и остальных жителей нашего общежития), похвалы моим знаниям, приятные беседы на тему технического прогресса и пользе его в природе с научным руководителем. Прекрасные обеды (когда в них не находилось лишнего перцу, соли или клея), чудесный мягкий климат.
    И собственная комната – обычно «выкуривать» меня из нее не пытались, если только мимо проходя, стучали, пинали створку или выкрикивали разное – но не ломились, и я сидела себе, надежно запертая, училась.

    В канун Рождества случилось сразу два события – я получила сообщение от куратора, гласящее, что после каникул я буду переведена на второй курс, благодаря моей высокой успеваемости и успешной сдаче всех экзаменов (хотя, как выразился он, «пробная курсовая могла быть и содержательней») – а также была приглашена Эммой на вечеринку по случаю грядущего праздника. О первом я знала и так, но получить подтверждение всегда здорово… а вот другое…

    Скопив некоторую сумму со стипендий, я смогла приобрести поддержанный, хотя неплохой, мобильник, и получила приглашение прямо на университетском форуме – Эмма и в адвенты пыталась найти преподавателей, чтобы возместить все свои прогулянные лекции и «долги» (хотя больше сидела в Интернете, чем действительно искала кого-либо, однако в корпусе ее видели постоянно).
    Глубоко шокированная таким поворотом (до того я считала, что вся болтовня о вечеринке и моем на ней присутствии – лишь шутка, и я-то точно не имею отношения к лихорадочному украшению холла, возне с цветными лампочками гирлянд и устанавливанию дешевой искусственной елки, сильно воняющей пластиком), я ответила далеко не сразу, лежа на диване и обдумывая риски.
    [​IMG]

    Беспечная и веселая девица, мадемуазель Кратц несколько раз прямо говорила мне, что я слишком тревожная, слишком обидчивая, что преувеличиваю, что огромная часть студентов – ребята славные, добрые… Что я, может, и сама нарываюсь своей раздражающей порой «инаковостью».

    - Они простые, даже те, что из пижонских семей, - делилась она своим мнением за очередным бокалом наливки. – Ты для них – как, не знаю, какое-то ископаемое прямо. Так всегда выражаешься, ведешь себя выпендрежно, что ли… не знаю, в чем твоя проблема, правда. Ты что, вообще совсем-совсем ни с кем не можешь сойтись, кроме меня? Я тут не самая хорошая и милая, уж поверь, есть куда получше.

    - Я… не знаю, - под напором ее боевого, радостного характера я сникала и начинала жевать слова, пытаясь выстроить фразы так, чтобы не казаться «ископаемым» и не разозлить единственного моего друга. – Я… я могу… мы порой общаемся с Тиной, которая, знаешь, талисман футбольной команды… я помогаю ей с конспектами иногда. И Рафаэль тоже нормально ко мне относится, всегда кивает при встрече…

    - Они никогда не пытались… ну, вступиться за тебя, нет? – Эмма наморщила нос. – В самом деле, дева моя Марена, ты или все никак не привыкнешь, сама себя накрутила; или… или я просто не замечаю особой стервозности. Меня же почти не бывает тут. Всегда у кого-то ночую, или в клубе до утра зависаю, или пропущенное сдаю. Ты уверена, что не раздуваешь?

    - Тина и Рафаэль меня не трогают, нет. Но им, кажется, все равно, они не участники… травли, - я уронила это слово совсем тихо, как что-то ужасно непристойное, - они… заняты другими делами. И я всегда говорю правду… почти всегда, Эмма. Я не умею врать… могу только скрыть что-нибудь, но от тебя я не хочу ничего скрывать.

    - Значит, ты сама доводишь людей, - спокойно заключила подруга, отчего в животе у меня словно бомба разорвалась, а на лбу выступила испарина: не собирается же она «переходить на темную сторону», да ведь, да? – В самом деле, Маланфан! Ты и сама знаешь, что ваша коммуна – нечто, что эксперименты в ней сумасшедшие, и условия жизни зверские. И что люди там как материал расходный. Для опытов и работы. Разве не так? Ты всегда с нами споришь, промолчать не можешь, будто хвост тебе прищемили.

    - Я не всегда спорю…

    - Ну, часто. Успокойся, ты, лучшая студентка всех времен и народов! – Эмма шутливо хлопнула меня по плечу. – Тебе обязательно надо расслабиться. Потусишь с нами, выпьешь, потанцуешь, вот и будет тебе настоящее «боевое крещение!» Ничего нет страшного в вечеринках, Маланфан, тебе точно понравится.

    Она была в этом убеждена. Даже, вроде бы, приняла все меры, договорившись со своими многочисленными приятелями, чтобы оставили меня в покое. Не знаю, правда ли у Эммы в товарищах ходило все общежитие, но ранним вечером перед Рождеством все шло восхитительно мирно, и никто не толкал мою доску, когда я, расположившись у лестницы, успокаивала нервы игрой в шахматы с самой собой.[​IMG]

    Здесь, в Академии, я могла бы наслаждаться настоящей зимой. У нас дома она всегда была такой дождливой и мерзкой, ужасно зябкой, но и совсем бесснежной. А тут все было как надо – легкий морозец, сахарное кружево деревьев в инее, пар изо рта нежными облачками, скрип наста под подошвой сапог – и продолжительные, светлые, медленные снегопады, в которых можно было бродить и прятаться ото всех.

    Я часто выходила на улицу – как правило, одна, но изредка меня «подхватывала» Эмма, хотя она никогда и не любила так вот стоять без движения, глядя на танец снежинок. А я любила, пускай до приезда сюда и не знала, что так бывает. Последние мои письма домой были полны тихих восторгов по поводу чудесного декабря.

    С собой я, уезжая в Академию, взяла старый туристический бинокль, каким пользовалась, ведя дневник наблюдений за природой, в средней школе – и теперь находила еще одно успокоение в повторе таких наблюдений. Не то что бы в студенческом городке было, что разглядывать – но я следила за плывущими облаками, за птицами, за редкими самолетами, и, пока пальцы не начинали краснеть и не переставали гнуться, я не покидала улицы. Даже если мимоходом меня пару раз толкали в снег или выбивали бинокль из рук.
    [​IMG]

    И тот славный, спокойный канун Рождества я провела отлично – в обществе шахмат, снега, себя. Переставляя на доске фигурки, я размышляла о том, где мое место, и приходила к горькому выводу что, увы, нигде пока еще. Здесь было бы бесконечно хорошо – я могу и люблю учиться, я хочу узнавать новое, более критично относиться к тому, что творится на малой родине, и я совсем бы не против сойтись с людьми!.. Вот только они сами – очень даже против, и пока, видимо, не загонят меня на место, мне надлежащее, не успокоятся. Днем – однокурсники, ночью – кошмары и тяжкие предчувствия, и неясно еще, что хуже. А в Леокадии… нет, нет, ни за что. Я не останусь там. Я не готова положить свою жизнь на алтарь науки, умереть от радиоактивного заражения, сгореть, получить ожог глаз, обвариться кислотой… а еще меньше хочу быть зависимой от бабки. И оставлять ей на поруки Ферре, самую мою большую ценность.

    «Мы уедем, обещаю, обещаю! – со всей решительностью думала я, адресуясь брату и с таким нажимом стукая фигурками по доске, что та едва не опрокидывалась. – Увезу тебя, увезу от тех и этих тварей, или ты меня увезешь, ты всегда был «полон жизни», мой Ферре, мой Феррум, мой ломкий кусочек железа… во мне достанет металла, чтобы поступить так, как хочу, как мы хотим! Мы можем продвигать науку и вне резерваций, верно ведь, верно?..»

    Я не замечала, как начинаю шептать вслух – на меня уже косились, хихикая, и оставаться на месте я не могла, охваченная привычной паникой. Сорвавшись с стула и накинув парку, я выскочила на улицу, намереваясь зайти только тогда, когда холл опустеет – ближе к глубокой ночи. Комендант был другом Эммы и впускал тех, за кого она просила, мило склоняя рыжую головку набок, даже в неурочное время – пусть и с явной неохотой.

    Так что шататься по улицам можно было еще долго… но вместо этого я возилась в снегу, умиротворяясь от его влажного, сыпучего холода и непревзойденной красоты.

    Вспоминая детские мечты, исполняла их – лепила снеговиков, кидалась неумелыми снежками в ближайшие деревья и валялась в невысоких сугробах, делая «ангела», что жутко хотелось совершить всегда, когда за окнами едва брезжила белая морось (которая, увы, таяла, не долетая до земли).
    [​IMG]

    Я веселилась, как дитя, танцуя вокруг своих снеговиков, называя их «очаровательными месье» и упрашивая не отказывать в прогулке «перспективному молодому ученому». Я напевала что-то, представляющееся мне рождественскими гимнами, обрывки которых слышала по радио, постоянно транслирующему музыку в городке; я выписывала на снегу веточкой наши переплетенные с Ферре имена, рисовала пацифики, сердечки и солнышки, и то, что, наверное, было бы цветами левкоя, имей я достаточно практики в живописи и позволяй снег работать с более тонкими чертами.

    Может, меня и видели из окон в это время; может, Луиза и огрела б меня по затылку чем-нибудь тяжелым, если б была тут, браня за легкомыслие… зато брат поддержал бы, вечный мой спутник игр и забав далекого, казалось бы, прошлого. Далекого теперь уже взаправду – на прошлой неделе, в воскресенье, когда я заканчивала «пробную курсовую», мне исполнилось восемнадцать.

    Ферре прислал мне чудесную цифровую открытку, нарисованную им самим, и выразил надежду, что я веселюсь как следует со своими друзьями вдали от оков родного дома. Сглатывая комок в горле, я долго смотрела на сверкающую радужную надпись, поздравляющую с совершеннолетием, и отвечала, мол, конечно. Веселюсь от души. Может, когда мы снова будем вместе, дни рождения действительно выбьются из общего вороха скучных будней и выходных, приобретут яркую и радостную расцветку… может быть, может быть…

    Замечтавшись и задумавшись, я вернулась в общежитие только когда закоченела совершенно. И даже от кошмаров в такую светлую ночь была избавлена. Еще немного – и я поверила бы в чудеса, случающиеся под первой звездой.

    ***
    А весь следующий день бравое студенчество шумело так, что я сочла за лучшее отсиживаться у себя в «конуре», изредка пугливо просачиваясь в щель, взять с полки книжку и юркнуть обратно, либо же завернуть в кафетерий за чашечкой эспрессо.

    Вечеринку назначили на девять вечера, и, как ни странно, организатором была вовсе не Эмма, носившаяся где-то в окрестностях в поисках подарков огромной толпе своих друзей… устраивала праздник, заведовала развешиванием взятых напрокат украшений, выпивкой и закусками особа, чье имя вызывало у меня дрожь и нервный тик. Джина.

    Джина и ее компания – Жан-Жак, Юлия, Имоджен, Катрин и Паскаль. Миловидные и веселые создания, довольно талантливые ученики, хорошие друзья – словом, настоящие ангелы, вроде тех, которых я делала, лежа в снегу. Вот только без крыльев, без такта и без совести по отношению к вашей покорной слуге, наблюдающей в замочную скважину за приготовлениями.
    [​IMG]

    По советам Эммы я вовсе перестала спорить с ними в последнее время, высказывать свою точку зрению. Я молчала, читала учебники, готовила или сидела за компьютером – вела абсолютно незаметную, молчаливую жизнь, сжимаясь внутренне всякий раз, как проходила мимо. Я была уверена, что не «нарываюсь», да и как можно было это сделать вообще?

    Джина отличалась взрывным и колким характером, вывести из себя ее могло что угодно, а я, «черная овца дружного коллектива», по ее несколько высокопарному язвительному выражению; будто назло вела себя «как особенная», чем и заслуживала к себе «особенного» отношения. У меня даже фамилии или имени не был в представлении командирши и ее отряда: я была Деревенщина, Свинья, Сорняк, Одуванчик, Заучка и Синий Чулок. «Все, что хочешь, выбирай».

    С Джиной Эмма общалась довольно натянуто, но внимания на нее особого не обращала, и уверяла, что «девка она не злобная, не тварь какая-то, просто задира, да и дурища, малолетка». Уверяла, что на вечеринке уж точно все сгладится, и в тесном кругу я пойму, какие все хорошие.

    Уверяла, что не даст меня в обиду, если я пойду и останусь хоть на часок там. Уверять мадемуазель Кратц умела отлично – я и сама уже начинала полагаться на нее, и к девяноста процентам страха примешивалось пять – нетерпения, и пять – надежды. Может, она права?.. Может, если беду вычеркивать из писем и бедой не считать, она сама собой растворится?

    Я покорно принимала всю активную деятельность Эммы, позволяя обрядить себя в один из ее «вечериночных» странных нарядов, распустить мою вечную косу и попытаться вытолкнуть наружу, в холл, заполненный музыкой, запахами духов и угощений, пестрыми елочными огоньками и стуком джининых каблуков.

    Правда, именно в момент превращения меня в манекен, что-то внутри будто оборвалось – сломалось под напором нервозности, и я, еще раз взглянув на стелющийся буквально по полу подол палево-голубого платья, что закручивался винтом возле моих тощих лодыжек; рванулась обратно от порога, хлопнулась на кровать и обхватила себя руками. Сердце бешено колотилось, меня мутило и лихорадило.

    Хотелось сию же минуту умереть. Где были мои глаза, когда я позволила Эмме творить всякую чушь со своим обликом? Моя блеклая, застиранная невзрачность с этим неполным альбинизмом и непослушными волосами превращалась в настоящее уродство, когда блестящая гладкая ткань подчеркивала все недостатки, выставляя их напоказ.

    Моя бледность ужасала и отвращала; голые костлявые руки, непропорционально широкие плечи дополняли портрет записной неудачницы. О прическе, успешно открывающей оба шрама и делающей голову вытянутой, словно у космического пришельца; нечего было и говорить. Я в отчаянии уставилась на Эмму, трясясь от ужасных предчувствий.

    - Тебе… правда кажется, что это все красиво? – с трудом выговорила я, комкая в кулаке мягкую материю наряда. – Ты… всерьез так думаешь?

    - Думаю, знаю, вижу, - откликнулась подруга, выглядящая гармонично и удачно в долгополом безрукавном платье излюбленного черного цвета. – Я из этой прелести выросла, знаешь ли! Ужасно растолстела тут – выросла вширь, но тоже считается. А раньше сама носила, и все чудесно шло. Это такой фасон, да и цвет удачный, даже Сюзанне-корове с нашего курса будет к лицу…

    Я слушала оживленную ее трескотню вполуха, пока она что-то еще делала с моими волосами, то перевязывая их у затылка ленточкой, то оставляя распущенными, и сетуя на их непомерную сухость и густоту, из-за коих очень сложно было придать вечно взъерошенной прическе приличный вид. Я сидела на кровати неподвижно, и, сжав кулаки, уговаривала себя успокоиться, не накручивать, не бояться, не нарываться.

    Все должно было пройти хорошо… мне будет потом, чем отчитаться Ферре. Я смогла выдохнуть, подавив кое-как нервную дрожь – было ощущение, что лопнула стеклянная перегородка, отделяющая меня от всего нормального мира. Или, во всяком случае, что треснула она посередине; что упорное желание Эммы помочь мне пробило дыру в этом ледяном, каменной твердости стекле. Получилось даже улыбнуться – и, пробормотав о своей полной готовности, выйти в холл.
    [​IMG]
    К счастью, заметили меня не сразу – вечеринка только началась, и многие, кажется, чувствовали себя так же скованно, как и я, особенно приглашенные из других общежитий. Большинство студентов мирно болтали, устроившись на лестнице, на легких складных стульчиках кафетерия или прямо на полу; кто-то делал вид, что танцует, кто-то спешил заранее оккупировать стол с небрежно расставленными там закусками. Некоторая часть приглашенных прочно заняла позицию возле бара – к счастью, меня они не очень-то знали, разве только видели, может, на улицах или в учебном корпусе, а потому Эмма смогла без особых проблем расчистить местечко и выхватить из шкафчика стойки свою знаменитую наливку и пару банок чего-то, мне неизвестного.

    - Я знаю, Маланфан, ты у нас трезвенница, но тебе ничего не будет от легонького коктейля, - бормотала она, хватая первый попавшийся стакан и выплескивая туда добрую четверть бутылки. – Это просто ягодный сиропчик, да еще капля тоника, от этого не пьянеют!

    К наливке в стакане прибавилось немного странного, резко пахнущего содержимого металлической круглой банки. Затем напиток сунули мне в лицо и деться от него было некуда. Кислый, вяжущий вкус, острое жжение в гортани, слезы на глазах, жар в груди, дезориентация – кажется, пить я не умела совсем. Я покачнулась, но меня тут же ухватили под локоть и потащили в самый центр сборища, не предоставив возможности даже поставить стакан. Я вырывалась, но, видимо, недостаточно сильно.

    - Привет, Эмми. Привет, Виталин, - кивнул нам Рафаэль со скучающим видом привалившийся к стене. – Джина обещала поставить музыку – извини за это непотребство по радио, Эмми, мы ей звоним уже час, но безрезультатно. Где ее носит?

    - Представляю, что там за музыка будет, - скорчила рожу подруга, - сопли, вопли, сахар, слюни и сопли опять. Отличного вы нашли организатора, лучше не придумаешь, так держать, братцы!

    - Да уж лучше, чем ничего. Не язви, Эмми, нам к ночи вообще параллельно будет на музыку и все вокруг. Может, и комендант домой пораньше свалит, не век же у него тут дежурство.

    Они разговаривали, совсем не замечая меня, и это позволило мне немного успокоиться, присесть на один из свободных стульев и начать думать о чем-то боле понятном – например, о замечаниях научного руководителя по поводу моей «пробной курсовой» работы…

    Дверь распахнулась с грохотом, напоминающим выстрел из дробовика.

    Я подскочила и опрокинула на себя стакан с выпивкой – по светлой ткани растекалось мокрое пятно размером с блюдце.
    Джина вошла в холл, стряхивая с ботинок мокрый снег. Помахала своей компании. Поставила сумку на пол.
    Я следила за ее действиями даже тогда, когда уже поднялась и пошла в сторону своей комнаты, стараясь ничем себя не выдать. Сердце провалилось куда-то в желудок и бешено колотилось там, тикая, словно часовая бомба.

    - А что, Свинья тоже тут? – ее голос буравчиком впивался мне в спину, пока я удирала и закрывалась у себя, дергая замок так, что он едва не отваливался. – Ее не приглашали.

    - Каждый может позвать приятеля или пару, вроде ты так говорила, Джина, дурья твоя башка, - я слышала, как Эмма, единственная из числа гостей возразившая, направляется к моему убежищу. – Придержи язык, покуда я тебе его не вытащила, да вокруг шеи не обмотала, шлюшка ты малолетняя.

    За словом в карман мадемуазель Кратц не лезла – и перечить ей не мог никто. Это было похоже на действие огнемета, или пульверизатора с пестицидом – сорняки вяли и сгорали под чудовищным напором ее наглой, уверенной бойкости. Она не переставала стучать, пока я не открыла, впуская ее и тут же замыкаясь снова.

    - Ты зачем опять старье нацепила? – она нахмурилась при виде меня в обычной одежде. Платье лежало сложенным на кровати.

    - Твой напиток… я нечаянно, прости… там пятно, но оно не такое уж и большое, - забормотала я, умолчав о главной причине, имя коей мы обе знали.

    - Ой, да чушь это все, - отмахнулась Эмма, - отстираем. Ты не потому убежала. Хватит трусить, дева Марена, я же обещала – никто тебе ничего не сделает. Эта тупица только болтать горазда. Зато музыка у нее получше, чем я думала. Пошли, не смей опять убегать, все будет в порядке!

    Эмма ошибалась. Всерьез ошибалась.

    Хотя изначально я думала, что все обойдется. Джина будто бы потеряла ко мне интерес, Тина начала расспрашивать меня о переводе на второй курс и о том, как мне это удалось; развязные, яркие мелодии наполняли холл. Из открытого окна влетали в тепло снежинки и тут же таяли; наливка с тоником после третьего навязанного стакана перестала казаться горькой, мир зашумел и приятно размылся, сделавшись нечетким, уютным и полустертым, словно картинка в старой детской книжке.

    Я мало что соображала, совсем потерявшая над собой контроль, и Эмму это радовало не меньше, чем меня – стипендия и отличные оценки. Она показывала мне движения танца, я повторяла и всякий раз, сбиваясь с ритма, безудержно хохотала вместе с подругой; я пыталась танцевать сама, не слыша насмешек и покачиваясь под музыку на одном месте, с плотно прижатыми к телу руками – видимо, в тот миг мне казалось это безобразие чем-то восхитительным, и я была так довольна собой, и так мне было легко, и Джина осталась где-то вдалеке, в дальнем уголке холла, вдруг значительно увеличившегося в размерах…

    А потом я потеряла Эмму из виду, но, одурманенная, встревожиться не сумела, лишь глухой укол опасения почувствовала, и смех вдруг стал громче, полетел отовсюду, словно град шрапнели; накрыл с головой – я зажала уши, всего вдруг стало так много и слишком громко. Эммы не было в помещении, сколько я не вертела головой, заваливаясь при каждом шаге и отчаянно разыскивая рыжую головку и черное платье.

    Не придумав ничего лучше, я двинулась ко входу, решив поискать мадемуазель Кратц на улице – вдруг она тоже тайком ото всех лепит снеговиков и делает «ангелов»? – но выхода почему-то не было. Вернее, я не могла его видеть – так плотно он был заслонен от меня цепочкой симпатичных студентов, заступивших мне дорогу. Джина стояла в середине этой странной шеренги, сложив руки на груди и с задорным азартом глядя на меня.

    - Я хочу выйти, - мое лепетание, наверное, едва можно было различить средь общего гула.

    - Зачем это? Ты же приглашенная, ты же почётный гость, королева бала, не так ли, Одуванчик? – Джина приблизилась ко мне вплотную, шептала на ухо, с притворной лаской поглаживая по голове. – Бедная девочка, заблудилась в таком огромном городе, в таком огромном доме! Не знает, куда ей идти! Наверное, нелегко освоиться после житья в землянке, или в пещере, или в подвале лабораторий, или где там ютилась твоя семейка, Маланфан? Тебе поэтому тут не нравится, просторно слишком? Научного аскетства не получается, секту свою предаешь?

    - «Белый левкой» не секта, - так нелепо звучали слова, сказанный в самый первый день здесь и повторенные сейчас. – И Леокадия – не секта, и… не деревня. Ты ничего… о нас не знаешь, дальше своего носа… не видишь.

    Мое явно плачевное положение придало мне храбрости, рассыпающейся пеплом под жутким пронзительным взглядом карих глаз этой девушки, так меня ненавидевшей.

    Язык заплетался, но я сжимала кулаки за спиной и упрямо бормотала, поднимая голову и уставившись в лицо неприятельнице – совсем, совсем как тогда, при встрече. От чувства дежа вю меня замутило, возникло ощущение дереализации, галлюцинации, воплощенного сна. Этого не должно было случиться на самом деле.

    - Это я-то не знаю, не вижу?! – она зашипела, как рассерженная кошка, и с силой сжала мое плечо. – О, ты не представляешь, как много мне известно, деревенщина ты немытая. И о ваших опытах, и о твоей семейке, по крайней мере, о папаше твоем… Марк Маланфан, верно? Сколько там осталось выживших и здоровых поле его эксперимента в топях? Как же там было: «протестировать умение сочетать мнимую и естественную угрозу, противостоять ей по мере возможностей и сохранять контроль над эмоциональной сферой»? Не очень хорошо вышло, правда? И что самое интересное – вина была возложена на всех этих несчастных, мол, добрая воля, все дела. Несчастный случай. А по мне, это просто мерзость, это фашизм, для вас люди – материал, и только! И ты ничем не лучше их всех, и такие, как вы, должны страдать, какую бы гребаную пользу не приносили науке, вреда от вас несравнимо больше…

    - Я сама против… против такого, Джина, клянусь, - она шипела, а я, не слыша своего голоса, почти кричала, охваченная отчаянием, - я против, правда! Я не хочу туда возвращаться, у меня там никого нет, кроме брата, кто был бы мне важен… я совершенно не помню отца, я его не знала, а про «опыт номер четыре» и его результат мне рассказали, когда я подросла… и я не оправдываю ничего из этого, ничего! Но называть фашистами ученых – бред, Джина, и я еще ничего не сделала, чтобы страдать, как ты говоришь… ничего! Пропусти меня!

    Не ведая, что творю, и куда это меня заведет, я оттолкнула ее со всей силой, на какую только был способна, рванувшись к двери. Не ожидающая отпора, Джина шатнулась назад, и, верное, упала бы, не подхвати ее кто-то из товарищей. К двери меня не пускали, но я, осознавая каким-то шестым чувством, чем это все закончится, расталкивала народ локтями, царапалась и вопила, видя перед собой, как свет в конце тоннеля, только дверную ручку.

    И все это время давила мне на уши тишина – кажется, приглашенные на вечеринку оставили свои занятия, наблюдая за дикой сценой.

    Визг Джины пронесся над толпой, как выстрел:

    - Не дайте ей уйти!..

    Людское море заколыхалось, пошло волнами, и в каких-то несколько секунд я оказалась притиснутой к стене, и опиралась на нее руками, силясь побороть дурноту и, хотя бы понять, сколько тут их, желающих меня растерзать. Пятеро, шестеро? Это вся компания моего заклятого врага? Или присоединился кто-то еще?..
    [​IMG]

    - Она меня ударила, тварь, - звонкий голос бил по ушам разрывающимися хлопушками, - покажите ей… что делать так не стоит!

    И все исчезло – я закричала вновь, но мой голос потонул в этом страшном людском море, в восклицаниях и выкрикиваемых ругательствах, в хохоте, пьяных возгласах, в угрозах и топоте ног…

    Я больше ничего не видела и не понимала – кажется, я зажмурила глаза и прикрывала руками лицо и голову, когда, как снежный ком, меня толкали от одного к другому и трясли, словно мокрую одежду, пока я не оказалась на полу. Что-то ужасно болезненно ткнулось мне в ребро, и в висок, и под колено; обожгло скулу, правую щеку, плечо…

    Я старалась сгруппироваться и не дать пробить себе череп, пыталась подняться – но снова и снова обнаруживала себя лежащей вровень с плинтусом.

    «Позовите коменданта!» - кто-то из толпы не выдержал массовых беспорядков; хлопнула, окатив нас морозным воздухом, дверь.

    «Вы с ума посходили, уймитесь, вас выпрут из Академии!»

    «Я сейчас позвоню ректору или охране!»

    «У нее кровь!..»

    «Врежь как следует, выбей дурь из ее гениальной башки! Давай!»

    «Она вас заложит, да и на камерах видно будет!»

    «Меньше пусть высовывается, Свинья! Это не смертельно!»

    - Виталин!.. – знакомый голос вспорол бешеную какофонию по краям, вылил вовне, снова сменяя мертвенной тишью. – Остановитесь, скоты!..

    Мне удалось сесть – град ударов закончился так же неожиданно, как и начался, и в моем туманящемся зрении стала видна спешащая ко мне фигурка – рыжая фигурка в длинном черном платье. Я сидела, пытаясь рассмотреть лица напавших - снизу-вверх.
    [​IMG]
    Я услышала звук пощечины, стук каблуков, сиплую брань пожилого коменданта – а потом мир закрутился в спираль, мигнул и погас, отправляя меня в забытье, как бывает при высокой температуре.
    ***
    В маленьком и светлом местном лазарете я лежала почти два дня.

    Ничем серьезным драка не закончилась – возможно, благодаря вовремя вернувшейся Эмме, притащившей коменданта общежития и весь персонал, какой смогла найти. Синяки и кровоподтеки, ушибы, ссадины – ничего слишком страшного, хотя голова болела до рвоты и рези в глазах.
    У меня было диагностировано сотрясение средней тяжести, потому и пришлось лежать. Один кровоподтек, украсивший щеку, Эмма замазывала своей пудрой и тональным кремом, маскируя вполне удачно.

    Она почти не отходила от меня, пока я лежала в кровати, без конца просила прощения за недоверие, за предвзятость, и за всякое другое, чего я не запомнила – и не хотела запоминать. Я не могла злиться на нее – я шептала благодарности и просила не бросать меня на долгое время.
    Наши две абсолютно разные личности столкнул несчастный случай и крепко привязал друг к другу. Теперь я знала, что могу любить кого-то почти так же сильно, как Ферре (коему, конечно, ничего о драке рассказано не было).

    Родителям Джины написали домой, сделали внушение «по всей строгости». Провели ревизию в комнатах студентов и изъяли все спиртосодержащие напитки (чему Эмма была весьма не рада). Меня определили, как пострадавшую, и также хотели позвонить родным, но я упросила не делать этого, ужасаясь при одной мысли о том, как будет сходить с ума Ферре из-за моих неприятностей.

    Тем не менее, жизнь вроде бы стала чуточку легче – насмешки и мелкие подлости никуда не делись, но откровенную конфронтацию устраивать больше не собирались. Моя паника при встрече с Джиной, или кем-то из ее компании, подарила мне тик и невроз, но, если удавалось не сталкиваться с ними в коридорах… можно было вообразить себя счастливой.

    Наверное, Академия была единственным местом, где студенты держались за него по-настоящему крепко, и угроза «вылететь» была страшнее любых других угроз. Наверное, даже в отношении "сектантки" можно было осознать частичное "перегибание палки", бьющее по собственной репутации.

    Так я думала, стоя на крыше и глядя в телескоп, недавно установленный по просьбе студенческого совета на их собственные деньги. Я тоже делала вклад в эту мини-обсерваторию, и торчала там почти все время – тем более, что начиналась весна и погода становилась теплее.[​IMG]

    «Еще два года, или полтора. Еще недолго. Ты справишься, Вита».

    Голос Ферре, выбираясь из писем, звучал у меня ушах и согревал, как весеннее солнце – что горькими днями, что ночами, полными кошмаров.

    Приглашение в клуб геймеров: [​IMG]
    Навыки второго курса: [​IMG]
    Окончание первого курса: [​IMG]
    Пожарная безопасность: [​IMG]
    Покупка мобильника: [​IMG]
    Покупка телескопа: [​IMG]

    Баллы не изменились.


     
    Последнее редактирование: 26 май 2018
    Lana15, СимсСтория, Little_Lou и 8 другим нравится это.
  5. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 2 июн 2018 | Сообщение #5
    «Нельзя сказать, что этот мир ненавидит нас с тобой, но он нас и не любит». ("Сияние").


    Спойлер


    Черновик IV. Мысли и вести.

    Весна действительно пришла – тогда, когда ее и ожидали, все правильно, все как надо. И весна сама оказалась правильной, настоящей – с запахом ветра, уличной грязью, дождями и обильным цветением в конце апреля. Я вспоминала наши весны в Леокадии – пронизывающая сырость, сменяющаяся иссушающей жарой; голые до июня деревья, вечно хмурое, набрякшее, низкое небо… я всегда любила природу, но упорно считала себя сугубо городским жителем, не зная ничего о природе истинной, за пределами моей коммуны, отравившей жизнь себе и собственной территории.

    Дни стояли по большей части теплые, безоблачные, и дожди выпадали щедро, но редко, позволяя бродить по улицам сколько вздумается, лежать в траве и смотреть, как пробиваются к солнцу молодые ее ростки; писать воздушными акварелями еще более воздушные пейзажи – словом, делать все то, ради чего стоило пережить крайне болезненные осень и зиму. Год подходил к концу, и подходил к концу первый курс у большинства тех, кого я знала; и у меня – второй.

    Я перешла на третий до летней поры, в довольно-таки прохладном, вопреки хорошему весеннему началу, мае – на этот раз ни пробная, ни настоящая курсовая мне не понадобились. Я смогла выдержать все экзамены в сжатые, бешеные сроки, подарившие мне круги под глазами совсем уж невообразимые, а бледность абсолютно трупную.

    Джина с компанией предпочитали обходить меня стороной в учебном корпусе, и старались не дать забыть, «где я и где они» в общежитии, однако в драку никто не лез. Изводить же меня словесными издевками было опасно появлением из ниоткуда, по ее излюбленной привычке, Эммы; и угрозой доложить «лицам вышестоящим».

    Академия неустанно пеклась о дисциплине, и студенты, получившие более одного серьезного предупреждения социального или академического характера, как правило, отчислялись. Так что появилось время наслаждаться своей свободой, и, защитившись теплом поддержки от мадемуазель Кратц, день за днем выливать перченый кофе в раковину, вынимать булавки из ботинок и складывать сброшенные со стола учебники обратно в сумку – я могла терпеть еще сколь угодно долго, упорно плюя на свой стремительно развивающийся невроз.

    Главное, чтобы никому опять не захотелось избить меня в лепешку, или чего похуже. А все остальное я, путем избегания, доведенного до планки предельно трусливого дезертирства, я выдержать могла – у меня были люди, ради которых стоило искать в себе силы. Были те, кто эти силы не возвращал в избытке.

    Так что, наверное, меня стоило бы называть человеком счастливым, и я счастлива, счастлива ведь! – уверял мой внутренний голос упорно и настойчиво. У меня есть все, чего мне хотелось в детстве. И даже больше – несмотря на ужасную дальность расстояния, отделяющего меня от Ферре мне всегда было с кем поговорить и с кем обнаружить почти такую же взаимную крепкую привязанность.

    И обнаруживать ее вновь и вновь в тысячах бесед – в кафетерии, в коридорах учебного корпуса, в холле общежития, на крыльце, на улице, в супермаркете, книжной лавке – и даже на мощеной дорожке прямо перед выходом из общежития.

    Никого не смущаясь и заражая своей отвагой меня, Эмма любила сидеть прямо на земле, сложив по-турецки ноги и повествуя о чем угодно своим громким гортанным голосом – в пронзительно-желтом дождевике похожая на какой-нибудь ранний весенний цветок, полевой и дикий.
    [​IMG]

    Мы разговаривали обо всем – никаких запретных и стыдных тем не было, я без утайки рассказывала о странных делах Леокадии, о природе возникновения своих шрамов, о строжайшем воспитании, немыслимой близости с братом и неполном альбинизме.

    Эмма слушала внимательно, широко раскрыв серые, словно водица в лужах, глаза; грызла ногти, прижимала ко рту ладони и громко вопила в негодовании, удивлении, или восторге: выражать эмоции более сдержанно она не умела и не желала, всем проходящим мимо недовольным выкрикивая в спину какие-нибудь детские, пустяковые оскорбления; или ограничиваясь оттопыренным средним пальцем в их сторону.

    В свою очередь, мадемуазель Кратц повествовала о себе и родне, оставленной в далекой столице; о трех собственных сестрах, младших, замечательно хорошеньких и отвратительно невыносимых; о страсти к некрепкой выпивке и друге с наливками и настойками; о безумной любви к литературе прошлого и настоящего, родной страны и зарубежной – почти все, что она говорила, имело тенденцию сравниваться с никогда не читанными мною поэмами и романами, мифами и легендами.

    Даже прозвище мое, «дева Марена», оказалось мифологическим – так у славянских народов звалась богиня зимы, умирания и возрождения – и было оно мне дано за изобилие белого цвета во всей наружности.

    Я обещала прочитать весь этот нескончаемый список рекомендованных книг, со стыдом сознавалась, что ничего толком и не видела, кроме учебников; сомневалась – не поздно ли для классики?..

    Меня уверяли, что поздно не бывает, тащили через весь студенческий городок в библиотеку, заставляли заводить карточку и брать хотя бы с полдюжины того, что настоятельно советовали. Имена на корешках были знакомыми, и краткие варианты большинства произведений я читала исключительно для того, чтоб не отставать от школьной программы (а ныне – от университетской), и не выглядеть полнейшим неучем. Я не представляла себе, кто такие на самом деле Гюго, Флобер, Мопассан; я не понимала, как получать от чтения чего-то художественного, старинного, легкомысленного или романтического – удовольствие!

    Удовольствием было отлично выступить с по-настоящему сложной темой, запомнить ряд формул, провести безукоризненный химический опыт. Удовольствием было выпить чаю (или, если уж на то пошло, наливки), поесть оладьев и уйти из общежития на целый день «бродить», распустив волосы и расстегнув парку, подставляясь свежему, однако уже совсем не холодному ветру. Удовольствием были такие вот «посиделки», игра в шахматы на доске или компьютере, плавание в бассейне студенческого спортзала… и самым главным удовольствием, тайным и чудесным, конечно, были наши беседы с Ферре.

    Теперь мне не приходилось лгать о хорошем, и братец так радовался за меня, что ресницы намокали и в горле вставал комок. Я скучала – не по дому, а по нему, так сильно, что литература и впрямь подвернулась мне в подходящий момент.

    К тому же весна приближалась к своему плавному завершению, и мне, с моим индивидуальным учебным планом, было разрешено оставаться на лето и продолжать курс дистанционно за определенную плату преподавателю (плата не превышала стипендии, но ощутимо била по ней, и все же такой интенсивный процесс себя оправдывал – скоростью, качеством и количеством знаний, которые делались по-настоящему нужными и интересными теперь, на старших курсах) – я могла проводить в своей комнате бесконечные часы, погружаясь в миры сентиментальной жестокости, старины и духа возвышенных трагедий.

    Этот способ, как и рисование (никто уже не хотел перекрывать мне доступ к мольберту и краскам – даже Джина взялась за ум, наверстывая упущенное и лихорадочно сдавая и пересдавая экзамены), помогал утолить тоску и не думать о том, о чем думать не следовало. Рисовала я размашисто, широкими мазками, в духе, якобы, импрессионизма – краска ложилась чудесно, выходило ярко и сочно… но, к сожалению, дурных предчувствий, мыслей, нерешенных вопросов и воспоминаний о снах уничтожить, замазав белилами, не могла.
    [​IMG]

    Внутри меня словно гремел полыми боками огромный резервуар, но наполняться он собирался не водой – туда стекали, как черные нефтяные капли, все «невзгоды внутренних дел», как я звала их про себя. Первая капля - письма Ферре, наполненные лучистой радостью и лишь к концу становящиеся тревожными, жуткими, несмотря на явные старания братишки придать словам непринужденности и укоротить правдивый рассказ.

    «У нас очень холодно, льют дожди, не прекращая. Урожай картофеля скудный будет, мы почти ничего не посадили – земля так размокла, что семена просто смывает потоками.

    Говорят, западнее с гор сели сходят, чего в наших краях отродясь не было. Цветы вянут даже в комнате, да и людям дышать тяжко из-за хмари. Ветра такие сильные, что ломают порой деревья. Мы тут все, как один, простужены, и от сырости оно не проходит. Луиза сказала, это антициклон, а вызван он… не совсем природными причинами.

    Ты, главное, не волнуйся, прошу тебя! Если был выхлоп, или ребята из экологической части снова экспериментировали, разгоняя облака, и реагенты, может, оказались не те… мы не знаем пока, в чем дело, но выясним. Все будет хорошо, мы же крепкие, ученые не сдаются, хоть я и не ученый!»

    Как я могла не волноваться? Как мне было можно оставить без внимания такие тревожащие вести? Я бесконечно пыталась позвонить домой, но Ферре сбрасывал вызов всякий раз – наверное, он перетащил телефон в нашу комнату. Была ли Луиза против, скандалила ли по этому поводу и по поводу дороговизны моих звонков? Или все так зыбко и жутко в Леокадии, что внезапно стало не до скандалов?

    Резервуар наполнялся черной мутью, грудь болела от жути и какого-то томительного, сгущенного ожидания, запахом грозы носившегося в разреженном весеннем воздухе. За первой каплей ползла вторая, страшно огромная, грозящая раздавить. То были мои сны – ночные и дневные, приходящие теперь всегда, едва я закрывала глаза.

    Из-за напряжённого учебного графика спать я хотела почти всегда, и стоило мне утроиться на диване поудобнее, пусть даже с учебником – я тут же засыпала, и просыпалась с каплями крови на нижней губе – прикушенной, чтобы не кричать. И о снах моих не знал никто.

    Я не могла заставить себя поделиться – сумасшедшей или преувеличивающей, впечатлительной личностью мне, после всех стрессов, совершенно не хотелось. Пока можно было терпеть – я терпела, и резервуар внутри сердца наполнялся грязью, вытекающей из мрачных сновидений, как кровь вытекает из надрезанной вены.

    Последний сон был особенно странен и неприятен – я помню, что стояла будто бы на крыше, смотрела в телескоп, как иногда случалось и в самом деле. А потом вдруг вздрогнула земля, запахло таким отвратительно знакомым из снов предыдущих дымом; здание подо мной затряслось и наполнилось криками. А с неба полился режущий глаза белый свет, и я теряла под этим светом зрение, но не могла отвернуться – лишь корчилась, прикрывая лицо руками и пытаясь спасти глаза.
    [​IMG]
    Белый свет полосовал мою кожу, заставляя ее дымиться; поджигал одежду и волосы… я проснулась с ощущением жара по всему телу и тяжелой ломоты в нем. Это не могло быть простым сновидением. Я запомнила его слишком хорошо, и была внутри слишком явственно.

    Мне бы так хотелось, чтобы только снами и ограничивались тревоги. Чтобы не было сообщений от Ферре (я теперь с трудом заставляла себя открыть почту), чтобы не ходили разговоры о «всяких непонятных вещах», чтобы ничего не случалось больше, сверх того, что составляет повседневность.

    Хотя и она менялась, и моя чудесная, моя возлюбленная «нормальность» этого мира становилась все более сомнительной. Я слышала только обрывки разговоров, но, всякий раз, услышав, вставала и уходила, где бы ни была (на лекциях, если мне предлагали их посетить те из преподавателей, которым я писала доклады и статьи) – так сильно беспокоило это меня, так хотелось удержать разваливающийся быт в своих руках. А разговоры вились мухами вокруг головы, настойчив жалили, подбирались к лицу и жужжали в уши – отмахивайся, убегай, а все равно застанут.

    «Необычайно дождливо в этом году, того и гляди, Сена вспухнет, перельется через берега! Хорошо, что мы далеко…»

    «Что ж с того, что далеко? Около моря живем, если все эти перемены в экологии заставят и там уровень воды подняться… не ждет нас ничего хорошего».

    «Зато погода теплая, благодать! Раньше бывало попрохладнее, а теперь, как говорят, везде на юге значительно теплее становится. А западне и севернее – наоборот… ну, погода переменчивая нынче».

    «А я слышал, что не в погоде дело. То ли парниковый эффект наступает, то ли еще чего… от выбросов, выхлопов, всей этой дряни. Подождите летом, небось, жарить будет так, что едва живы останемся…»

    «Люди лезут туда, куда не надо бы. Вы слышали, что наша Академия и еще несколько других университетов и колледжей договорились о финансировании опытов с тяжелыми металлами… при участии этих, из «Левкоя»? Потому что они за все берутся, ничего не боясь… на нашем новостном портале даже заметка есть…»

    «Что-то насчет свинца, кажется? Для защиты от радиоактивных воздействий и для батарей… что ж, если им действительно удастся изобрести… но ведь сейчас добиваются и куда лучших результатов, не используя опасные соединения… правда, не такие масштабные, но и все же…»

    Как только заходила речь о чем-то подобном, взгляды присутствующих неизменно обращались ко мне, пускай и не так открыто и бесцеремонно, как в начале года. И я уходила – если не сказать, сбегала. Дезертировала снова и снова.

    Пыталась не читать новости из мира науки несколько дней – но потом снова срывалась, приходила в отчаяние и строчила Ферре, чтобы он разузнал поподробнее и грядущих проектах. Информации все-таки было мало – лишь самая «газетная», упрощенная». Мне не хватало того погружения в тяжёлую атмосферу вечной лаборатории, как дома. Тогда я могла узнать куда больше. И притом ни за что не согласилась бы вернуться сейчас.

    Я ждала только худшего. Я стояла под дождем в быстро намокающем коротком платье из легкой шерсти и глядела в какой-то прострации, как под ногами скапливается все больше воды и растекается лужа, такая же, как тысячи луж вокруг; заливается в отвороты туфель.
    [​IMG]

    В чем мне было искать спасения? Успокоения? Где скиталась по свету моя умиротворенная радость, как в конце зимы, начале весны? Что на самом деле происходило дома? Новости выдавали знания скудные, братец честно рассказывал все, что мог понять – он был напуган, жил в постоянном напряжении и не знал, что ожидает их в завтрашнем дне.

    Луиза запретила ему звонить мне – будто он пытался! – и, видимо, забывала свои же слова за приступом фанатизма, иногда охватывающем ее и при моем присутствии. Ее острый, ясный, абсолютно не старческий ум мог угаснуть внезапно, подернуться пленкой азарта – и мало что тогда выходило хорошего. Слишком ответственной и крупной была должность «вечно молодой» энергичной Луизы, редкой трудоголички; слишком увлеченными и вдохновенными были люди, работающие под ее началом.

    Они начинали с опробования зараженных болотными испарениями культур на псах, продолжали с бездомными, с нищими, с добровольцами – за маленькую плату… и заканчивали чем-то вроде «опыта номер четыре». Я знала об этом опыте не так уж много – но и того, что знала, хватало чтобы составить ужасающую картинку. Конечно, в исследованиях это был прорыв, пускай и завершилось все неудачей.

    Но люди… теперь, по прошествии года в университете, я не решалась представить себе, каково было участникам. Таким, как Эмма. Таким, как Ферре. Таким, как зануда месье Луи, футбольная фанатка Тина, хронический прогульщик Рафаэль. Даже для склочницы Джины я не пожелала бы подобной участи. Ни за что. Ни для кого. Никогда.

    И, чтобы хоть немного забыть о навязчиво лезущем в голову, я читала. Днем и ночью, прерываясь на свои нескончаемые доклады, рефераты, статьи и написание курсовой, уже не пробной; не прерываясь – когда лежала в кровати, обедала в кафетерии, ехала в такси на встречу с Эммой. Мир французской классической литературы прочно завладел мной, и я, до зубовного скрежета завидуя героям, лишенных тягот двадцать первого века и замкнутых коммун; не могла расстаться с ними, такими живыми и настоящими, несмотря на давность лет.
    [​IMG]

    - Что тебе нравится больше всего в этих историях? – Эмма допытывалась у меня каждый раз, когда мы виделись. Она всегда оставалась неизменной, восхитительно беззаботной, несмотря на общую нервозность. Неясно было, как только удается этой яркой девушке держаться и не ломаться.

    - Абсолютно все, наверное… они так хороши, так не похожи на нашу жизнь! Я не так уж плохо учила историю в школе, но преподавали ее нам урывками, не считая, что дисциплина эта важная. Однако в книгах так переплетается все… эпохи, люди, временные промежутки… даже не верится, что такое могло быть на самом деле, - взволнованно лепетала я, стыдясь, что не могу «литературно выразить» свои чувства. – Я и не представляла, что люблю читать…

    - Уж одной физикой сыт не будешь, - покачала головой Эмма, смеясь – но взгляд ее был серьезен. – Да ладно, Виталин, черт с ними, с книжками. Вообще читай поменьше, уж не думала, что кому-то дам такой совет… лучше бывай чаще на воздухе, когда не дождит. Сходи хоть пару раз в клуб, прошвырнись до города – не до нашего городка, прости Господи, а до Тулона. Если поездом, то через несколько часов будешь там. Можем в это воскресенье как раз. А то ведь скоро весна закончится, я уеду, увидимся только в будущем году… а то, может, и нет, если ты все будешь сдавать с такой же скоростью. Но я буду приезжать в твою эту Леокадию! – пообещала, оживляясь, мадемуазель Кратц. – Когда захочешь!

    - Не… выйдет, - севшим голосом сообщила я, сглатывая слюну пересохшим вдруг горлом. – Эмма… у нас закрытый город. К нам нельзя чужим. Нельзя тем, кто заранее в нашу мэрию заявку на въезд не подал, а если ты в науке не занят, то хода нет. И вообще… там сейчас невесело. Неблагополучно. Я бы не советовала приезжать…

    - Да уж я помню, читала новости, все такое. Но про закрытый город не знала… извини, дева Марена. Но если так выйдет, что мы больше не свидимся, можешь… рассказать мне одну вещь? Обещаю, я никому не сболтну. Могу побожиться.

    Она подняла руку, осеняя себя крестом несколько раз – глаза ее при этом неистово пылали каким-то чувством, какое позже я могла бы назвать «дружеской верностью». Но тогда я не знала еще почти ничего.

    - Все, что угодно… - растроганно шепнула я, глубоко польщенная таким ко мне вниманием. – Эмми, у меня нет от тебя секретов!

    Подруга наклонилась ко мне – мы сидели на лавочке в парке, и я видела ее лицо так близко, точно стояла перед картиной, портретом в галерее.

    - Расскажи мне про «опыт номер четыре». Не бойся – я знаю, ты не при чем, твоей вины нет, все нормально! Но это звучит, как тайна, почище тайны библиотеки Македонского, а мне так дьявольски охота узнать…

    И я рассказала. Мои губы онемели от нервозности, голос сел – но я рассказывала, пока не устала, пока Эмма не ушла, обещая «подумать над этим» и никому не разбалтывать; пока не потемнело и пока не настала нужда возвращаться в общежитие, куда гнала меня усталость и острый голод.

    А потом я вспоминала – вспоминала выданный секрет, положив голову на сложенные руки, умостившись за столиком в опустевшем уже кафетерии.
    [​IMG]

    В одиночестве все зловещие подробности всплывали в голове, как живые. Как герои книг – как мадам Бовари, Пышка, Эсмеральда; как соборы, лавки и улицы стародавней Франции. Только, увы, в «опыте номер четыре» никакого вымысла не было. Да и случился он сравнительно недавно – каких-то двадцать лет назад.

    Собственно, четвертым он стал потому, что не удались первые три. А проверяли наши биологи способность среднего человека ориентироваться в неблагоприятных природных условиях, понимать направление и достигать указанной цели в небольшие сроки… при искусственно вызванной, как бы абсурдно сие не звучало, дезориентации.

    Это было просто – база, в виде заболоченных земель на окраине, в лесу, уже имелась. Лес этот негустой, но чрезвычайно запутанный и растянутый по всему краю Леокадии, как веревка – запутаться в таком ночью, да провалиться в трясину – легче легкого.

    Особенно, когда вы – нищий студент-доброволец, «подопытный кролик», и вам предварительно вкололи состав, схожий свойствами с легким наркотиком… или значительной степенью опьянения.

    Цель была проста – добраться до тракта, найти ожидающую участников машину, присланную кураторами, и, вернувшись в лаборатории, записать на диктофон или задокументировать процесс путешествия и результат. Конечно, за ними наблюдали - у всех участников имелись мини-рации, «жучки» - никто не бросал их на произвол судьбы.

    Всего лишь хотели выяснить, как скоро человек, одурманенный болотными газами (которые как раз и давали рассредоточенность, топографическую слепоту, сонливость), сможет, сопротивляясь их влиянию, выбраться и позвать на помощь. Научные работы часто велись в лесу, и при возможной поломке снаряжения, не допускающего опасный воздух к дыхательным путям, иногда случались даже летальные исходы. Такой опыт был необходим – пускай и созданный вручную, поскольку на всех добровольцах были надеты респираторы и средства индивидуальной защиты, а дурман уже распространялся по крови, когда те входили в лес.

    И первые три опыта успехом не увенчались. В первый раз из пяти вернулись трое – двое других остались в трясине, провалившись под шаткий мост, протянутый над мирным с виду озерцом. Спасение подоспело слишком поздно.

    Во второй и третий раз люди успешно выбирались к тракту, но блуждали слишком долго, из-за чего получали отравления, пускай и не настолько серьезные, как было бы, лишись они респираторов.

    А в четвертый раз все должно было пройти гладко. Участников выбрали шестерых – крепких, абсолютно здоровых студентов. Двух девушек и четырех юношей. И началось все хорошо – защитные средств находились в отличном состоянии, светила луна, батарейки в водонепроницаемых фонариках могли работать без перерыва множество часов.

    И первая пара подтвердила это, вернувшись даже на три минуты раньше установленного срока, целыми и живыми. Вторая пара задержалась до утра. Не видно было и третьей. Прождав до рассвета, спасительные службы ринулись прочесывать лес. И ждали их результаты неутешительные – споткнувшись во время перехода через особенно вязкий участок, одна из девушек уронила рацию и фонарь. В попытке дотянуться хотя бы до одного предмета и выловить их, она соскользнула с выступа склизкого дна и, потеряв равновесие, упала лицом вниз.

    Остальные помогали ей, заходили все глубже и глубже. Но тело безвозвратно поглотила топь, а оставшихся троих охватила паника – и в своих криках, метаниях, стараниях выползти на берег они доходили до тех мест, где начинались омуты и провалы. А ведь все эти люди прошли подготовку, были сложены атлетически и могли справиться, казалось, со всем на свете…

    Позднее этот болотный газ был исследован тщательнее, и обнаружены его галлюциногенные свойства – скапливаясь над влажными местами, он образовывал миражи природного толка.

    В основном – крепкие ровные луга и сухие тропки, которые начинались гораздо дальше… и, по вине иллюзорных видений, видимо, и стали причиной гибели добровольцев.
    Прорыв? Безусловно, прорыв, как считала Луиза. Газ и заражённую этим газом воду можно было бы использовать в последующих опытах, испытаниях, каких угодно целях. Также особенно остро встала необходимость прокладывания нормальных путей через топи, чтобы ученые могли работать не только в «сухопутной» части леса. В общем, дало это исследованию много.

    Но, рассказав Эмме о нашем тайном кошмаре, я все думала и думала о тех, кому пришлось остаться в трясине навек. Наверное, они кричали, плакали, звали на помощь… или мужественно старались выкарабкаться, пока не настигло их отчаяние бесполезности. Наверное, они не о науке думали, когда умирали от асфиксии, когда грязь, вода и ил забили им глотку…

    Наверное, они все хотели домой. Пусть даже дом этот – треклятая душегубная Леокадия.

    Наверное, какая-то часть меня стремилась обратно тоже – иначе не возникало бы в темах моих картин таких знакомых сумрачных пейзажей, таких близких и привычных очертаний нашего старого дома.
    [​IMG]

    Кроваво-алый восход, одинокая болотная зыбь, редколесье костлявых деревьев – кому бы показались такие места прекрасными? Но я видела их с детства, я жила в них и не могла не вспоминать. Не думать о возвращении. Может, получится повлиять хоть на что-нибудь, наладить связь с другими городами… может, я что-то сумею исправить, починить? Не допустить новых «опытов номер четыре»?..

    Начиналось лето. Эмма, попрощавшись со мной и оставив мне «на память, если не выйдет встретиться» бутылку наливки и свою фотографии, разрисованную улыбками, сердечками и солнышками. Я осталась в общежитии, продолжая платить за комнату, настороженно глядя из дверной щели, как наполняется оно приезжающими на семинары молодыми преподавателями; как отъезжает со станции поезд до Тулона, как машет мне Эмма, сидя у окна… как я остаюсь одна и появляется моя фамилия в списке зачисленных на четвертый курс.

    Год прошел. Мои успехи были блестящими, сердце – выше всяких похвал, сон – больным и тревожным, сердце – полным боли трехмесячного расставания. И отсутствия подробных вестей из дома – Ферре писал все более кратко и путанно, а звонки были под строжайшим запретом.

    Еще полгода, даже меньше – и мне исполнится девятнадцать. И я стану одним из самых юных выпускников. Может, и в самом деле – «перспективным ученым».

    Вот только волновало меня это все меньше.

    Я приобрела в комиссионном магазинчике старую швейную машинку и часами сидела за ней, вспоминая, как училась шить дома, чтоб не нужно было тратиться на готовую уже одежду. Я пыталась скроить себе какой-нибудь легкомысленный летний наряд в духе Эммы – чтобы хоть частью быть с ней, доказать самой себе, что я ее не забуду… даже если больше и не увижу.
    [​IMG]
    Я жила ожиданием.
    Я ждала новых вестей.
    Сидя ночью у костра, разведенного в парке, я смотрела в огонь и пыталась увидеть среди языков пламени знаки грядущего.
    Вся моя судьба накренилась и покатилась камнем по склону – и где остановится он, решать было не мне.

    Пропуск в арт-студию: [​IMG]
    Навыки за третий курс: [​IMG]
    Третий курс: [​IMG]
    Волшебная лампа, принесенная внезапно и пока нетронутая: [​IMG]
    Покупка швейной машинки: [​IMG]
    Встреча с пришельцами: [​IMG]
    Четвертый курс: [​IMG]

    Снято ограничение "Инопланетные технологии", +1 балл. Итого - 1 балл.
     
    Последнее редактирование: 2 июн 2018
    Lana15, СимсСтория, Little_Lou и 8 другим нравится это.
  6. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 11 июн 2018 | Сообщение #6

    "Горе - это, так сказать, печаль, охватывающая человека, когда он потерял кого-то дорогого ему, и штука это неуловимая, ускользающая. Горе может на долгое время исчезнуть, а потом вдруг возвращается, когда меньше всего этого ожидаешь". ("33 несчастья".)

    Спойлер


    Черновик V. Тревога.

    Мои кошмары воплотились, начавшись с тумана. Пока я спала, разум мой породил чудовищ, и уже никто не мог загнать бы их обратно в клетку усталой дремоты. Чудовища были повсюду, а я и не замечала их. Моя земля превращала людей в таких чудовищ без совести и сознательности; Джина и ее компания умели быть чудовищами, я помнила случай на Рождество; чудовищем, но только снаружи, обыватель назвал бы Нотр-дамского горбуна; и, конечно, чудовища жили в моих мыслях в форме мерзостей мысли и нрава, мерещась мне сонной, показываясь в тенях и звуках.

    Чудовища скрывались за туманом, и породили их люди, соединившись в одном аккорде с природой, которая воскресала девственной после многолетних ее изнасилований и убийств – но в этот раз, похоже, сдалась. Я давно подозревала, что все шло к тому, и шло дело неладно, и туман это подтвердил, показал мне яснее, чем на картине.

    Каково это – просыпаться и в окно видеть только мокрую белизну; выйдя на улицу, рисковать умереть от ужаса, заплутав в пяти шагах от крыльца? Туман вздыхал вместе с ветром, начавшим бушевать с середины лета.

    Жестокий, не по-летнему холодный и резкий, пришедший не смену бесконечным теплым дождям, в одно утро он принес туман; и я, выглянув из окна общежития ранним утром, увидела погребальный саван вместо сияющей зелени.
    [​IMG]

    И с того дня зелени становилось все меньше.

    Что не было от тумана бело – потемнело слишком скоро, и уже к июлю становилось порой холодно по-осеннему, хотя помещения казались душными, тесными, какими-то неправильно скроенными – казалось это тем, кто был на улице слишком долго. Слишком долго шатался по туману и возвращался всегда взбудораженный, будто в молочном месиве увидел окно в другое измерение.

    Что-то делалось с сознанием тех, кто гулял по сизому морю больше получаса – оно мутилось, как после наркотика; человек становился тревожен и беспокоен, забывчив и боязлив. Люди старались посещать открытые пространства поменьше, утверждали, что в воздухе висит странный тяжелый запах, что влажность так высока, как будто в дождь попадаешь; что это безумно странно – не получать никаких оповещений о возможном вирусе, или органическом заражении, или чем-то таком, что в тумане содержится.

    Однако, пока не происходило ничего слишком вопиющего, мы ждали новостей – хоть каких-то, и я ждала писем от Ферре, и не получала их уже несколько недель, а мои звонки все сбрасывались (или шептали в трубку коротко – «некогда, позже»); и в известиях о мировой науке, о гражданской безопасности, не было ни единой новой статьи, хотя наполненные растерянностью сообщения на форуме нашей Академии (туман, запах, жуткие душевные состояния, из физических – головная боль и рези в глазах) поступали практически из всех уголков страны, поскольку филиалов заведения имелось множество.

    И в то же время – никаких объявлений, никаких предостережений. Будто бросили гражданское население на произвол судьбы.

    Все страшней и все непонятной была атмосфера дня сегодняшнего, все труднее было разобраться в ней. Люди выжидали хоть какого-то сигнала, потому и не трогались с места, живя надеждой, что «все будет как прежде». Хотя некоторые и покидали Францию в жуткой спешке – правда, все чаще сообщения о тумане получали из Голландии и Германии, что позволяло думать, будто это всего лишь природная аномалия, и изгладится со временем непременно.

    Я вынуждена была добегать до аптеки университетского городка и покупать пачками снотворное и седатики, чтобы хотя бы глаза закрыть, чтобы бушевание паники улеглось. Я орала во сне так, что квартирующие в общежитие прибегал спросить, что происходит; мои руки стали трястись столь сильно, что я едва могла удержать ручку или столовый прибор. Жестокая бессонница и головная боль так терзали меня, что я не могла и есть, с трудом заталкивая в себя кусочки пищи, которые благо если не вымывались потом из организма обратно, когда я стояла, прижавшись коленями к холодной плитке и придерживая волосы.

    В медицине я разбиралась достаточно сносно, чтобы определить вероятное отравление, либо тяжелый стресс, из которого и росли последствия; чтобы назначить самой себе лекарства и следить за их курсом и собственным рационом.

    Иногда становилось легче, и во время таких улучшений, накачавшись препаратами под завязку, я сидела обычно в маленькой кофейне, пристроенной к кампусу, до коего было всего пять минут ходу. Да и респиратор я, изготовив из марли, надевала всегда, и надевали почти все прочие, кому здоровье было еще дорого.

    В кофейне обсуждались самые разные темы дня нынешнего и грядущего, и все больше высказывалось людей в пользу теории о «правительственном заговоре» и скором конце света. Я сидела тихо, прислушиваясь, и пила горячий шоколад – единственное, с чем модно было сочетать мои лекарства, кроме слабого чая и воды.

    Стараясь не думать так часто о доме и Ферре, не посылающем письма; я жила сплетнями и обрывками весточек, ощущая себя беспомощной и несчастной, абсолютно беззащитной, пустой, высохшей. Народу набивалось в маленькое помещение много, и часто. Спрашивая моего мнения, кто-то ко мне подсаживался. Летние жители кампуса не знали, кто я и откуда, что позволяло общаться более свободно, хотя я, погруженная в свои беды, отвечала односложно.

    Последний разговор, состоявшийся там, был с молодым доктором естественных наук, как она себя назвала – с Джессикой, приехавшей на летние семинары из Америки. Джессика рассказывала, что путешествует очень много, и часто – именно летом, продолжая учиться и узнавать разные разности, чтобы быть готовой ко всему.

    «Возможно, скоро и правда что-то случится. Я постараюсь выжить», - заявляла Джессика, в волнении постукивая пальцем по раскрытой книге. Такой позиции можно было только позавидовать – в «Левкое» это оценили бы.
    [​IMG]
    Что ж, выжить старались все мы, покуда могли, но повезло не всем.

    Однажды, после очередного сброшенного соединения (хоть что-то – так я знала, что брат хотя бы жив, раз может нажать на кнопку отбоя), я лежала на кровати, дрожа от дурноты и натягивала на голову покрывало, чтобы не слышать шуму вокруг. При духоте в помещениях и холоде на улицах я простудилась, и на ослабленную стрессом физиологию инфекция пришлась ударом пушечного ядра.

    Сдавая конспекты, отправляя по почте свои доклады и сидя за учебниками, я постоянно хваталась за грудь и кашляла, пока не начинало звенеть в ушах; постоянно была белее кислого молока из-за тошноты, и постоянно мучилась от судорог, коими сводило мышцы, подверженные интоксикации.

    Из-за состояния этого, в высшей степени мерзкого, я и не поняла сразу, отчего шум усилился многократно, и поднялся крик и визг… совсем как тогда, на вечеринке по случаю Рождества. Кажется, я успела задремать, потому что почти увидела в холле вопящую что-то в мембрану телефона Эмму, которой быть тут точно не могло. Зато были другие, они и кричали, да так, что кровь замерзала в сосудах, не доходя до сердца.

    Я выскочила в холл как была – без обуви, с повязанной мокрым полотенцем головой, чтоб унять жар и мигрень. Но основная часть голосящих столпилась на крыльце, куда мощным потоком ужаса вынесло и меня. И тот краткий миг, что я наблюдала кошмарное зрелище, остался в моей памяти как первая зарубка на высоком чахлом древе всей моей жизни «после». После того, как пришла беда.

    Беда приняла облик молодого парня с разлохмаченными каштановыми волосами и странной крупной сыпью по лицу и рукам. Он лежал на мощеной дорожке у крыльца, запрокинув назад голову, уперев в землю локти, шипя и подергиваясь всем телом. С губ его сочилась сукровица и шла пена, мерзко стекающая, грязно-белая. Глаза юноши закатились, а озноб его был так силен, что казалось, будто он оказывает сопротивление, когда его тащили внутрь.

    Мне рассказали, что жуткий, похожий на сирену вопль, бьющий по ушам и навсегда врезающийся в сознание; принадлежал ему. Несчастный просто шел мимо общежития и вдруг упал навзничь, и забился в припадке. А те, кто глядели в окно чуть пораньше, доложили, что походка у шатена была неровная и хромая, точно ноги болели, да и спотыкался он, как слепой, через каждый шаг.
    [​IMG]

    Скорая помощь приехала быстро, и, прежде чем увезти молодого человека, доктор высказал надежду, что средства индивидуальной защиты есть у нас всех, и что он надеется на наше благоразумие и отсутствие прогулок в тумане. Надеялся он зря – уже на следующий день наконец начали поступать новости, и первая из них была об ужасающим количестве заболевших за две последние недели. Причиной назвали новый неопознанный вирус, содержащийся в некипяченой воде – и ни слова о болезнетворном тумане!

    Воду, конечно, пьют все, и далеко не у каждого доступ есть к кипяченой, но отчего же тогда не весь мир болен?

    Или все-таки весь?.. Ужасно было не получать новостей, не находить тревожащих тем в телевизионных и радиопередачах. Но хоть инструктаж населения стали проводить, рассказывать о защите, профилактике и других необходимых вещах; а также о том, как протекает болезнь, от которой нет противоядия, нет лекарства пока, нет иммунитета.
    Протекала она почти всегда с летальным исходом. Тот споткнувшийся у нашего крыльца шатен умер через три дня, как сообщила кому-то, с кем говорила по телефону, его подруга; всхлипывая и блестя покрасневшими от слез (или инфекции?) глазами. Звали его Дидье, и был он одним из крайне малочисленных студентов, оставшихся на лето в Академии.

    Крики, вызванные болью при внутреннем кровотечении. Сыпь, похожая на укусы или ожоги. Кровь и пена на губах. Бред, иллюзии, страхи и паранойя. Боль в суставах и опухание век, нагноение глаз. Слепота, интоксикация, лихорадка… гибель. Сепсис или отравления? Стремительный рост опухолей? Что это могло быть вообще?!

    В тот вечер я отослала не менее десятка писем домой. И ответ пришел, увы, слишком быстро и слишком жестоко для меня:

    «Я больше не могу писать, Вита. У нас в городе все изменилось. Болен мало кто, но те, кто болеет сейчас, уже не выживут. Луиза в порядке, но ее уже неделю нет, только звонит иногда домой, ночуя в кабинете того университета, где она читает лекции иногда. Урожая нет, есть приходится по два раз в день, утром и ночью, чтобы хоть как-то держаться. Льют дожди и было землетрясение, небольшое, но погибли люди, пускай всего несколько. Несколько людей и домов, но бункеры у нас есть, и, если Луиза не заберет меня туда к концу недели, за мой приедут волонтёры из социальной службы и отведут в укрытие.

    Пока все это не кончится, я не смогу звонить и писать, да и связь ужасная, прерывается. Мне ничего никто не говорит. Это страшно – жить в самом сердце воплощения науки и не знать нисколечко. Всё замалчивают. Единственное, что я знаю – будут еще толчки и затронут, наверное, всю страну. Дела плохи. Луизы просила меня рассказать тебе это. До свидания, Вита, потому что я не хочу говорить «прощай» и ты вернешься, как все наладится, обязательно».

    Я ударила кулаком в монитор и завыла от одиночества и боязни будущего. Крики и рыдания свидетельством позора оглашали мою комнату, но вряд ли кто уже приплёлся бы на этот звериный рев – подумали, может, что я узнала о смерти чьей-то, и оставили в покое.

    А на следующий день земля вздрогнула под ногами так сильно, что отозвалось в голове болью и пульсацией. Я схватилась за виски, чувствуя, как теряю разум.
    [​IMG]

    Общежитие было почти пусто – приехавшие отправились в здание Академии на семинары, и я не могла удержаться от попыток советовать каждому отнестись как можно серьезнее к ситуации и не забыть о респираторах, капюшонах и даже перчатках – вполне возможно, пары тумана могли впитываться и через кожный покров. Кое-кто внял моим словам, и сейчас был, наверное, в безопасности, чего я не могла сказать о себе.

    Первая реакция была шоковой.

    Я стояла, сжав голову ладонями и не понимала, что делать и за что это все свалилось на меня. Когда тряхнуло еще раз, когда поехала по стойке с напитками кружка, когда с полок начали сваливаться учебники… я все еще продолжала оставаться напуганной маленькой девочкой, забыв все правила безопасности, которым училась еще в школе.

    Я вспоминала о подземных толчках, предупреждении Ферре; я знала, что это такое, и как спастись от них, если они не слишком сильны; я знала все – но лишь в теории, а при столкновении с «практикой» поддалась смятению, полностью выдувшему разум, заменившему его на нескончаемый визг сирены «Скорой помощи»… или крик умирающего студента Дидье.

    До моей комнаты оставалась пара шагов, и я преодолела их прыжком, ухитрившись не запутаться в длинных полах сарафана. Отшвырнув стул в сторону, стряхнув на пол лампу, стащив туда же компьютер, книги, личные вещи; я бросилась на пол, заползая под столешницу и стараясь даже не дышать. Я делала так, просто желая спрятаться, и лишь потом вспомнила, что поступила прямо как по учебнику безопасности….

    Счет времени я потеряла и почти ничего не слышала – думала, что оглохла от шума. Что-то постоянно гремело и грохотал, штукатурка сыпалась с потолка, предметы на полу разъезжались в разные стороны.

    Я лежала, свернувшись клубочком, тихо всхлипывая от ужаса; я обхватывала одной своей рукой другую – и представляла, что это Эмма держит меня за руку; я нащупывала на мизинце колечко, потертое серебряное колечко с подделкой под аметист – подарок Ферре к шестнадцатилетию – и воображала, что братец рядом, что он тоже сейчас со мною в этой «каморке»; может, также лежит, свернувшись, словно черепаха, позади и гладит меня по спине, успокаивая… я чувствовала, что распадаюсь на кусочки и разлетаюсь в дым.

    Мое восприятие сузилось до игольного ушка, сознание отплывало – иными словами, я отходила в лучший мир, и неизвестно, что удержало мою жизнь на поверхности мира далеко не лучшего. Но все-таки я отключилась, и неизвестно, сколько лежала так, даже когда все уже давно затихло, и я смогла выползти наружу после второго в своей жизни обморока и первого землетрясения.

    Жертв не было, но раненые есть – это была первая новость, которую я узнала (от людей, конечно же, с новостями официальными все было по-прежнему туго). Наше общежитие уцелело, все было, в общем, в порядке, не считая мелких поломок. Вот только связь оборвалась совершенно – телефонная и собственно сеть.

    Людей подготавливали к эвакуации, чинили сломанное – на это ушла неделя, а я, сдавшая совсем недавно свой последний экзамен и защитившая диплом, ждала результатов конца обучения и не знала, куда мне идти. Может, у меня уже и вовсе не было дома.

    Я вдруг потеряла интерес ко всему на свете. Будто настоящая Виталин Маланфан умерла во время тряски, прибитая тяжелым деревом столешницы; будто она покончила с собой от стресса и страха, наглотавшись снотворных таблеток. А вместо нее осталась бездушная оболочка. Оболочка, не получившая более ни единой вести из дома. Ничего не знающая, не понимающая. Бессмысленно живущая, тупая, пустая.

    Я занимала себя всю эту полную лихорадочных сборов неделю (свою сумку я собрала еще в начале лета и не думала о ней более) всякой ерундой, тратя деньги со стипендии на какие-то дурацкие дела, вроде покупки длинного платья, более теплого, но вряд ли удобного; выпивания в мелких кафешках, онлайн-игр на телефоне и извращений со своим обликом.

    Я решила состричь волосы, слишком быстро растущие и уже достигающие пояса. Эмма любила делать мне прически и жаловаться, что такие густые пряди столь непослушные, буйные и сухие при этом; Ферре называл меня «длиннокосой принцессой в детстве». Наверное, я думала, что больше не осталось никого, не осталось и прежней Виты.

    И к черту эту белесую копну, прежнюю внешность, прежнюю жизнь. Наплевать, что случится дальше.
    Ножницы, щелкая в моих руках, отрезали один тусклый локон за другим. Одну веху жизни за другой и третьей. Я отрезала себе путь к отступлению, будто заранее зная, что все пропало, и пропала я сама.

    ***

    Чувства вернулись ко мне в последний день, когда еще можно было уехать. Поезд, держащий курс на Тулон, отходил от станции в шесть пятнадцать вечера, и я, пользуясь тем, что туман схлынул (после землетрясения причины хворей стало много меньше, будто разломы открывшиеся втянули газ в себя, как втягивает молочный коктейль через трубочку пьющий его курортник), шаталась неприкаянной по городку, не зная, стоит ли мне уезжать, что делать дальше и зачем вообще я тут нахожусь. Наступала осень, и жестокий, непрекращающийся ветер становился все более холодным, теребя мои безжалостно обкорнанные волосы и подол платья.

    Наверное, тогда я и услышала первую воздушную тревогу – и чувства вернулись ко мне, разом все, внезапно, словно инъекция в вену. Я даже не разбирала толком слов, а смысл доходил до меня медленно, точно сквозь дрему.

    «Всем немедленно проследовать до укрытий… находящимся в поезде задраить аварийные выходы и окна… угроза сейсмической активности массового поражения… всем надеть средства индивидуальной защиты, следовать к убежищам как можно быстрее… произошел крупный выброс тяжелых металлов… взрыв на станции… множественные взрывы, выброс, сейсмическая активность… немедленно…»

    Все было настолько абсурдно и неправдоподобно. Голос в уличных динамиках орал, торопился и захлёбывался, глотая слова.

    Выброс. Разве не им мы дышали все лето, плавая в тумане отравленными рыбёшками?

    Тяжёлые металлы. Разве не со свинцовыми копями собирались работать чертовы психи из Леокадии, пропагандируя деятельность всему сообществу Франции, если не мира; разве не этот тяжелый металл они использовали для (иронично, не правда ли?) каких-то изобретений, должных служить защите от радиации?

    Взрыв. Разве не к этому все шло? У нас уже бывали и взрывы, и химические пожары. Может быть, это такой «опыт номер пять»?

    Сейсмическая активность. И эвакуация в самый последний момент. Не потому ли скрывались все до единого, источники информации? Луиза говорила тогда о четвёртом опыте – «не желали сеть панику среди мирного населения», потому и узнали об этом так поздно. А тут панику не сеяли – она сама взошла, и кто теперь останется, кто ее пожнет?

    Подземные толчки. Это мы уже проходили.

    Я запрокинула голову и закричала от злости и какой-то дикой, звериной, детской досады. Земля вздрогнула, опрокинув меня лицом в насыпь. Вставая, я увидела, как разламывается, тоже очень мед-лен-но, невысокий холм, где было устроено привокзальное кафе – и разъезжается в стороны асфальт, высвобождая исполинскую струю воды, кипящие брызги которого долетели до меня, обжигая лицо и руки.

    Гейзер? Разрыв? Спящий вулкан?

    Вслед за водяным потоком такой же струей, тут же опавшей, выбросился на поверхность странный молочный газ. Знакомый туман… он расползался, как щупальца гигантского спрута, с неумолимой быстротой.
    [​IMG]

    Прежде, чем я успела что-либо предпринять, меня дернули за руку, чуть не выламывая ее из сустава, и какая-то незнакомая женщина крепко закрыла дверцу своей машины.

    - Больше, наверное, не тряханет. Будет хуже. Куда хуже, если выползешь. Сиди смирно, поезд не отойдет, пока все не успокоится… есть у тебя минут пять, а потом нам всем крышка, кто не добежит, - прошептала она, прижав меня к себе, как младенца. – Хорошая девочка, вот так… не высовывайся пока.

    Я смотрела, как окна ее автомобиля облепляет белая скользкая морось и ревела навзрыд.

    - Будешь умирать – думай о близких и о самом хорошем… но, может, ты еще поживешь. Успокойся, маленькая моя. У нас осталась минута, потом я тоже побегу до поезда. Как тебя зовут?

    - В... Вита, - прорыдала я, хрипя и вытирая нос рукавом, - просто… Вита.

    - А меня – Жанна, крошка. Меня тоже вспомни, всех вспоминай… может, тогда на том свете одиноко не будет. А пока держи-ка, - она сорвала с себя длинный алый шарф и намотала мне на шею, - память. Если доживешь до хороших дней, похорони его вместо меня. А так хоть от ветра защитит немного. Ну вот и все. Беги, а я следом, сейчас он тронется.
    [​IMG]

    Жанна открыла дверцу и почти выпихнула меня наружу. Я не видела перед собой почти ничего из-за тумана и слез, на каждом шагу спотыкалась и падала, а поезд, тем временем, уже давал гудок, и двери его готовы были закрыться… а я готова была прыгнуть на рельсы и упереться руками в железную тяжелую тушу, только бы без меня не уезжали, только бы никто не бросил меня, не оставил меня, не вышвырнул на обочину.

    У меня не осталось никого – я вдруг осознала это внезапно, и поняла, что вряд ли смогу увидеть Ферре живым, вряд ли жива и Луиза, вряд ли вообще наш дом на окраине все еще стоит, ведь если в центре страны так худо, так безнадежно, что же творится у нас?.. Я бежала от мучения и скорби к новым мучениям и скорбям, я видела перед собой только закрывающиеся двери, и более ничего.

    Мир снова сужался, и светом в конце тоннеля были эти светлые двери, задвигающиеся под еще один нетерпеливый гудок…

    Я бежала так, как бежала бы от собственной смерти.
    [​IMG]


    В поезде мне повезло оказаться в самый последний миг. Кажется, у меня случилась истерика, поскольку помню я совсем слабо то, что было после; меня усадили на одну из скамей, дли выпить чего-то горячего, крепкого; ощупали лоб, лимфатические узлы, проверили, как сгибаются руки и ноги, нет ли на руках и на шее сыпи, не слишком ли сужены зрачки.

    Поездной доктор постоянно что-то кричал и был беспокоен, носясь по вагонам и «сея панику среди мирного населения», которое проверяло, закрыты ли окна, плотно ли подогнаны двери и люки. Это был обычный пассажирский поезд, но летел он, как казалось мне, быстрее экспресса.

    Люди косились на меня с недоверием – на более поздних стадиях «туманное отравление» начинало быть заразным, передаваясь через кровь и слюну, через пот и кашель – поэтому меня изучали, оглядывали, вертели, точно соломенное чучело, куда дольше, чем всех остальных. Ведь и явилась я самой поздней.

    Не припоминаю, что было после.

    Я, будто бы, кричала и просила отпустить меня к брату, просилась домой, хотя и знала, что дома у меня теперь, наверное, нет. Так бесконечно стыдно теперь вспоминать об этом! Хуже, чем непристойность, такая трусость и слабость. Луиза могла бы выдрать меня за подобную глупость, будь я ребенком и будь она рядом (или жива).

    Я помню четко лишь следующее утро – радиовещание пока работало, и было объявлено о новых «разломах», о том, что неизвестный летучий газ, образовывая с дождем туманную взвесь распространяется и за пределы страны тоже; о том, что сейсмическая активность чудовищным образом пришлась «ко двору» буквально за пару мгновений до взрыва; взвеси же тяжелых металлов стали сильнее и опаснее из-за неизвестных соединений, вырвавшихся из коры земли.

    Радиоведущий настоятельно требовал держаться подальше от тумана и открытой местности, не выходить на улицу до отбоя тревоги и соблюдать уже выученные всеми назубок меры безопасности.

    Поезд шатнулся, со скрипом двинувшись вперед на рельсах, еще до окончания инструкций – хотя мы только остановились. Смысла ехать дальше не было – в любой миг мы могли провалиться в недра земные, а то и в преисподнюю сразу. Остановки были теперь около убежищ, и бежать до одного из них нужно было недолго.

    Я помню, как неслась, подобрав подол идиотского платья, через грязные асфальтированные обломки, через насыпи и высокую мокрую траву; как рвал ветер шарф, которым я обмотала лицо. Я помню покосившуюся двойную дверь в непонятном сооружении вроде землянки.
    [​IMG]

    Его крыша едва поднималась от земли, и сразу от порога начиналась крутая лестница, свалиться с которой было легче, чем вдохнуть. Меня толкали вперед, но держали под локти – и я, обессиленная совершенно, все же ухитрялась не падать. Двери были плотно задраены, и на миг сбежавшие с поезда погрузились во тьму, но кто-то стал светить телефоном, затем зажегся свет.

    Как объяснили мне позже, в бункере, чем это место и являлось, имелся генератор, обеспечивающий питание проводке от дизельной электростанции. Там была вентиляция, водопровод, герметичные двери и крыша. Там можно было жить – неустроенным оказался лишь «тамбур» с земляной насыпью и мелким гравием.

    Именно там я и упала, поскольку иссякла воля, выжатая до капли.

    Прижимаясь спиной к ледяному полу, глядя в воздухонепроницаемый потолок убежища, пытаясь восстановить дыхание… я вспоминала, что окончила Академию. И диплом с отличием получила за день до отправления поезда.

    И если бы это сейчас было мне нужно – я могла б гордиться собой.

    Потому что больше было некому.
    [​IMG]

    Окончание универа: [​IMG]
    Диплом: [​IMG]
    (Следующие 72 часа мы усердно качали навыки)
    Культура тела прокачана: [​IMG]
    Логика прокачана: [​IMG]
    Творчество прокачано: [​IMG]
    Контроль над чувствами: [​IMG]
    Пропуск в литературный клуб: [​IMG]
    Написали роман, его издали: [​IMG]
    Девушка, ходившая с нами на пары и часто звонившая, постепенно и внезапно стала другом: [​IMG]
    И не слишком удачный кадр с нашим взрослением: [​IMG]

    Баллы: +0.25 за друга семьи. Итого: 1+0.25=1.25.
     
    Lana15, СимсСтория, Little_Lou и 8 другим нравится это.
  7. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 24 июн 2018 | Сообщение #7
    «Может быть, на самом деле существует лишь один-единственный мир, которому как будто снятся остальные?» («Чудесный нож».)


    Спойлер


    Черновик VI. Пепел жизни.

    В убежище я прожила почти два года. И годы эти были как сон.

    С трудом могу вспомнить все, что происходило тогда. Кажется, что ничего и не было. Время тянулось неумолимо долго, и мне казалось, я под землей уже многие, многие века. Я не могла смириться с потерями только первые пару месяцев, когда бушевали тоска, обида, отчаяние, невозможность вернуть все к былому состоянию, невозможность поверить – нас больше нет, нашего мира нет, нет больше никого, кто мне был дорог или хоть просто знаком.

    Я понемногу расставалась с рассудком, и от каждодневных изматывающих истерик, сначала оглушительно-громких, а затем беззвучных, я почти потеряла способность спать, которая и так была развита у меня не слишком.

    Я могла падать в обморок от тупой, как гиря, тяжелой усталости; но даже глаза с трудом закрывались, а стоило мне лечь, как тело, точно пружина, сжималось, вызывая судороги во всех мышцах и страшные боли, от которых меня рвало – сплошной водой и желчью.

    Есть я тоже практически не могла.

    Доктор с поезда, присутствующий тут, наблюдал похожие признаки у многих, очень многих «запертых поневоле». У нас не было достаточного количества седатиков, нормой стало получать одну жалкенькую таблетку утром, и толку с нее было? Все вымывалось обратно с судорогами, мигренями и рвотой. Доктор, месье Роже, называл это нервным истощением.

    И в случае со мной, говорил, что я была, вероятно, больна еще до того, как это все случилось. Может быть, успела наглотаться туману – тогда, на ранних его стадиях. Может, это последствия радиации. И тогда мне осталось, вероятно, недолго.

    Месье Роже всегда был исключительно прям, доходя порой до безжалостности.

    В целом, он старался помочь, но делать что-то сверх того, что мог, не имело смысла. Нас тут таких, истощённых и, видимо, отравленных, хватало. Помещений в бункере хватало тоже – для нас нашлись отдельные комнаты, узкие боксы, чуланы размером в пару метров, как капсульные гостинцы в Японии. Туда подавался суточный паек еды и лекарств.

    Доктор заходил в респираторе, но слишком не берегся – я видела много раз, как он повязывал маску в самую последнюю минуту. Наверное, ему тоже было нечего терять. У меня он бывал не чаще раза в сутки, и осмотры его становились все короче.

    Я ни с кем не находила в убежище общего языка, и, когда остальные понемногу стали смиряться со своей участью, я лежала пластом на спине, кусала пальцы, чтобы не орать от вечных болей, и мало, о чем могла поговорить – никому не было дела, буду я жить дальше, или так и помру. Я потеряла столько от своего веса, что почти не могла ходить, и какое-то время бесстыдно ползала, вставая на четвереньки и подтягивая себя то до ведра с отходами, то до подноса с пайком.

    Едва за стеной бокса затихали разговоры, я погружалась в странную полудрему, больше кому напоминающую. И в этой коме видела вопящих людей, искаженные мукой лица… потемневшие слои кожи, отходившие от тел после радиационных ожогов, лысые головы, налитые кровью глазные яблоки… изувеченное тело в желтом дождевичке, выкинутое на полотно. Старческий и мальчишеский силуэты, скрючившиеся в неестественных позах под завалами. Наверное, так я тогда спала.

    И с каждым кошмаром, просыпаясь, терпела судорогу, ломоту в костях, дурноту и жгучую, вырывающую сердце тоску. Кошмары не прекращались даже тогда, когда я начала смиряться тоже – через полгода.

    Давно признали, что «нервные истощенные» не были заражены, но из бокса я вышла самой последней. И оставалась последней во всем – не слушала сводки по радио (дела будто кое-где идут на лад, но экология разрушена, зима будет холоднее арктической), беседы об ушедших и возможных выживших (уцелели многие города, во Франции не все так плохо, есть места до основания разваленные), не участвовала ни в каких обсуждениях.

    Мне не для кого было жить, покончить с собой, тут, на глазах толпы, вряд ли бы кто мне позволил обитала в туманном коконе и не собиралась из него выходить.

    Через год удалось улучшить ситуацию настолько, что стало возможным выходить на улицу без средств защиты. Хотя зима и правда оказалась ужасной.

    Кое-где восстановили связь, сводки стали полней и чаще. Называли фамилии уцелевших, просили их вернуться домой, сообщали координаты.

    Я продолжала терять вес и смысл дальше. Я больше никем не была – пустотой с алым шарфом поверх.

    Я узнала, что Леокадия уцелела, лишь в конце второго года из вечерних новостей. Многие мелкие города… крупным повезло куда меньше… сельская и около нее местность была тронута заражением, но безопасна теперь. Я слушала и понимала, что случаю, впервые за это время. Чашка с кипятком вновь стала горячей, а боль в голове – острой и реальной.

    Пустотой я осталась, но пустоты вокруг, кажется, больше не было.

    У меня было, куда вернуться. Не к кому – но куда.
    [​IMG]

    «В пустоте нет ни страдания, ни причины для страдания, ни прекращения страдания, ни пути» *.

    Небольшим философским изречением, цитатой из каких-то трудов, посвященных, кажется, буддизму; можно охарактеризовать мой дальнейший путь. Реальный мир снова вливался в меня, точно вода в кувшин, и делал это то мягко и осторожно, то грубо и злобно, изводя организм и душу. Дикие кошмары то прекращались, то появлялись вновь; температура снаружи и в моем теле то падала, то поднималась; подходящего мне поезда не было несколько недель – и он появился вдруг, словно из ниоткуда.

    Все, что происходило потом, то и дело вытирается из памяти, как смытая с застиранной простыни картинка. Множество дыр, прорех, провалов и белых пятен.

    К абсолютному одиночеству мне лишь предстояло себя приучить – но, выходя на морозный, больно жгущий губы и щеки воздух, уже без сырого запаха, как раньше; и без всяких признаков тумана; забираясь в поезд, едва на колесах держащийся; двигаясь по битой колее вперед... все дальше и дальше... пересаживаясь порой на поезда другие, на волонтерские грузовики, таких же бедолаг везущие... я училась понемногу.

    По капле – новый мир впитывала, точно привыкая к яду.

    И больше всего мешала мне в этом деле усталость. Я искала место, где смогу приткнуть голову. Хотя бы так, большего не нужно. Может, как в бункере, банка консервов и радио под боком. И все.

    Чувства, на два года крепко уснувшие, едва шевелили глазными яблоками под склеившимися от тяжелой духовной хвори веками.

    Дома давались властями страны по распределению ресурсов – чем меньше людей, тем меньше удобств. Недострои и сквоты шли в ход, как неплохие жилища.

    Я убедилась в этом, когда молчаливый грузный человек из волонтёрской организации, доставивший меня к месту в коляске старенького мотоцикла (впрочем, запасов топлива было все меньше, и люди бросали транспорт, надеясь лишь на электричество, кое-где не умершее, да на собственные и благосклонные природные силы), выдал мне документы на закрепление жилища за мной – печать из какой-то редакции, лишь видимость; серые листы и написанный от руки договор – чтобы не сойти с ума совсем, люди цеплялись за прежде ненавидимые формальности, любовно создавая их из того, что имелось.

    Я подписалась, не глядя. Да и глядеть было ни к чему. Я умирала от головной боли и безумно хотела спать.

    И это вполне можно было проделать в «новом доме» - мрачном и приземистом бревенчатом строении на высоком фундаменте.
    [​IMG]

    Человек, что привез меня, внутрь заходить отказался, но проводил меня до крыльца, спросив заодно, где я жила, когда началось светопреставление.

    - В бункере? Тогда нелегко тебе будет… тут, - заключил он хмуро, бросив взгляд на выданное мне жилище. – В бункере, поди, тепло было. А здесь, прости господи, как в аду замерзшем. Зато стены крепкие, и, если топить начнет, или зверюга какая с топей, либо с лесу, придет… вышибить дверь не сможет, до окна не дотянется. Хотя оно и не удивительно. Окно тут, вроде, одно, вон, видишь? –мужчина обошел дом по периметру и встал на плоский кусок вывороченного асфальта, валявшийся у дороги.

    Я последовала его примеру и тут же пожалела об этом. Единственное окошко – в крыше, слуховое, два еще и досками забитое поперек – к счастью, половину уже выдрал кто-то, и свет, наверное, проникал худо-бедно внутрь. Но после двух лет «заточения» снова оказаться, считай, в землянке… и ни луны, ни солнца, ни звезд не видеть… я ругала себя за прихоти, за капризы, и все-таки не могла оставаться спокойной, снова и снова представляя этот единственный подслеповатый глаз, угрюмо взирающий на меня сверху, как око огромного древнего существа, наблюдающего за жалкой маленькой жизнью внизу…

    А ведь я даже не заходила внутрь.

    Похоже, проводник мой пришел к такому же выводу, поскольку хлопнул по плечу и подтолкнул к крыльцу, когда мы слезли с камня.

    - Переживешь. Киснуть не будешь, да жалеть себя, значит, переживешь. Все посмешалось, мало чего осталось прежнего… тут, говорят, раньше поселение было какое-то, закрытое. Ты тут жила, значит? Есть кто родные?

    - Никого, - солгала я и ему, и самой себе, стараясь выкинуть из памяти мгновенно возникшие в ней истошные крики и перекошенные лица, являющиеся во снах.

    - Тогда и лучше даже. Некого хоронить… живи себе, привыкай. К вечеру из организации нашей, по помощи потерпевшим и жизнеустройству их, ребята приедут. Трое или четверо. Работу тебе подыщут, как устроишься, покажут, куда ехать, идти, где что достать можно. Ну, удачи тебе.

    Я даже не запомнила имени провожатого, хотя он его, вероятно, и не называл. Даже не махнула ему на прощание, когда услышала рев удаляющегося мотоцикла.

    Некоторое время я стояла на улице, проклиная себя за трусость и нерешительность – и куда только делось желание упасть и немедленно заснуть? Теперь, вспомнив кошмары, мне хотелось выстрелить себе в ухо и спокойно отрешиться от всего, упав на обожжённую, жесткую, как булыжник, землю, оросив ее буровато-алыми каплями – если повезет, и пуля пройдет через мозг навылет.

    Но у меня не было с собой пистолета. Не было пуль, не было ничего, кроме маленького рюкзачка с припасами на неделю, которые мне выдали в убежище (дальше, говорили они, меня будет снабжать населенный пункт), тощеньким тюком выданных там же одежек из «общего котла», да единственной вещи, оставшейся из прошлого: моего любимого светильника в виде старинной лампы. Светильник этот давным-давно стоял у моей кровати, освещал письменный стол в Академии, и вот – вновь вернулся туда, откуда пришел.

    Почему-то мысль о лампе придала мне сил – я как будто была уже не настолько одиноко. Это было начатками безумия, но я решила попозже, распаковавшись, дать светильнику имя и класть его под подушку, или ставить под кровать. Что-то, что охраняло бы меня во сне и связывало с тем, что я безвозвратно утратила.

    Набравшись решимости, я преодолела четыре высокие ступеньки и толкнула тяжелую, покрытую сизой облупившейся краской дверь. Набрала в грудь воздуху и шагнула через порог, зажмурив глаза и открыв, когда створка за спиной захлопнулась с громким сухим щелчком, похожим на пистолетный выстрел.
    [​IMG]

    Выдох мой отозвался шумом и болью в изнывающей от мигрени голове. Но боль душевная, проснувшаяся тогда, при различении в постоянном белом шуме известий о целости Леокадии; стала будто бы немного слабей.

    По крайней мере, теперь у меня совершенно точно был дом.

    И вовсе не такой уж жуткий, каким представлялся – окно изнутри вовсе не напоминало слепой глаз, скорее, бойницу, а уж внутри бойницы мог быть только тот, кто сам участвует в перестрелке. Никаких чужих.

    Конечно, уютным это жилье не получалось назвать даже у меня, привыкшей ко многому – но с другой стороны, не так уж оно и отличалось от нашего прежнего домика. «Гнезда Маланфанов», как называла его Луиза. Намного старше, намного грязней и неустроенней – но во многих чертах похоже.

    «Все такое старое, - думала я, обходя свои скудные владения, выкладывая в проржавевший холодильник продукты, пряча лампу под кровать (как выяснилось, водопровод тут худо-бедно налаженный, но был, а вот электричество экономилось отчаянно, потому, видимо, прежние владельцы обходились дневным светом, телефоном у них был на сменных батарейках, а вся сеть направлена исключительно на подпитку старенького компьютера времен молодости Луизы и холодильника) и скидывая рюкзак с одеждой, - все такое… печальное».

    Но нисколько не страшное. Наверное. Просто уж очень тусклое, ветхое. Странно пахнущее старостью, как в спальне бабки со всеми ее коробками, узлами, бумагами. Я ненавидела этот запах, но стерпеть было можно.

    Кресло с клочковатой рваной обивкой, койка, сколоченная из каких-то ящиков, покосившийся шкаф… снаружи – закопченный гриль и накрытый драной тряпкой в бледных узорах столик. Видимо, раньше, немыслимое количество лет назад, это место было летним домиком. И, думая об этом, можно было смиряться с неустроенностью.

    Даже с ванной комнатой можно было смириться – под столом я нашла ржавую насквозь, но крепкую и целую железную лохань, а раковина, с ее мутной и чуть теплой водой, слабой струйкой, стекающей по склизкому от засохших обмылков зеленому фаянсу; годилась для того, чтобы набрать воды.

    Согреть я ее могла на гриле – зажигалку и пару коробок спичек мне с собой «на первое время» выдали. И, согрев, вымыться. Очень даже неплохо, говорила я себе; как в какой-нибудь бане, русской или турецкой, или какие еще бывают бани – даже лучше, чем ванна или душевая кабинка… вполне терпимо…

    Правда, кровавые разводы на полу, на заляпанном куске зеркала, прикрепленного проволокой к стене; и на вертикальной плитке, и даже в сливе раковины… терпимо уже не столь. Меня тошнило, когда я обозревала сие великолепие – хотя крови никогда не боялась.

    «Ничего… может, тут у кого-то случилось носовое или горловое кровотечение… или вон, зеркало разбилось, а человек порезался… или бритвой… или легкие повредил, или зубы выбил, пьяным на что-нибудь твердое налетев… ничего, никого тут не зарезали, это же не триллер в кино, это просто мой домишко…»

    Покидая ванную, я зачем-то проверила, насколько дверь, в нее ведущая, крепкая. А затем еще и лоханью подперла порог. Хотя и понимала, что схожу с ума.

    Больше делать мне было нечего – только ждать этих самых «ребят» из благотворительности, сидеть на кровати при полном параде – в куртке, шарфе, сапогах – и все равно мерзнуть. Парень на мотоцикле не кривил душой – температура в доме мало чем отличалась от уличной. И даже плиты, чтоб хоть руки над ней подержать, не было – гриль находился снаружи, а ноябрь уже свирепствовал, как январь.

    И я даже рада была, когда в мою дверь постучали – хоть чем-то отвлечься, да и сограждан увидеть… быть может, расспросить их, и, если я их знаю, или они знают каких-то моих знакомых, вместе погоревать об ушедших…
    [​IMG]

    Зря надеялась. Ничего в том удивительного не было, но на миг, всего на какой-то миг появилось ощущение, что меня предали. Сама Леокадия предала.

    Эти люди вышли из машины, тарахтящей не тише мотоцикла, но вполне надежной на вид. Одеты они были совсем, совсем не по-ноябрьски: полная молодая женщина в длинном, но тонком платье и фетровой шляпке; ее спутник с всклокоченными темными волосами – в голубой рубашке, чьи рукава даже локтей не закрывали; еще один, смуглый блондин – в расстегнутой легкой куртке. Они не собирались задерживаться здесь дольше пяти минут.

    - На севере осталась бензоколонка, единственная в окрестностях. Топлива в резервуарах хватит еще надолго, но все равно экономим. Просто машина нам досталась удачная, как самой крупной организации – просторная и вместительная, внутри даже печка, хотя и сломанная: не выключается и так жарит, что приходится, вот, напяливать всякие тряпки, едва прикрывающие, - объяснила женщина в шляпе вместо приветствия, и только потом протянула руку. – Я Ванда, волонтер, работаю также в лаборатории… та, подземная, самая крупная, сохранилась отлично. Половину оборудования оттуда перетащила в больницу, в те два корпуса, что не обвалились. Хотя оно чертовски старое, а больных так много, и все тяжелые.

    - Чем болеют? Или это все… травмы, обморожения… разное другое? – робко поинтересовалась я, искренне желая услышать подтверждение тому, что местность безопасна.

    Ответ, увы, был дан неутешительный:

    - Радиационные отравления, укусы, раны от когтей, от зубов… зверья развелось много, звери дичают быстро… многие – переносчики не только бешенства, но и вообще, чего угодно. Грязные твари, битком заразой набитые. Наш вирусолог не в больнице работает, хотя сведения о больных ему поставляются ежечасно…. Так он говорит, беда с этим. Где зараженные зоны, там обычно наши знаки опознавательные, и где зверье – тоже. К лесу не ходи, к болотам не ходи, в руины вообще не суйся, на хрен оно тебе не надо. Там, по слухам, тоже бункер, вот только не выживших собирает, а мародеров и всяких, знаешь… уродов.

    - Каждую неделю они требуют вроде дани, если это так назвать можно, - включился в разговор парень в куртке. – Сейчас деньги обесценились, так они требуют еду, медикаменты, инструменты, книги… снаряды, если у кого есть, боеприпасы, мебель. Скотину, вроде кроликов лабораторных, у нас катастрофу пережили двое… и кошек, собак, если тоже пережили какие. И если мутировали, но обезврежены были, туда же. У них стволы, тягаться бесполезно с ними. Разве что мину сбросить.

    - Пока приходится с этим мириться. Иначе как в позапрошлом месяце будет, когда эта парочка… Луары… бунтовать начали. Просто не приносили дань две недели. А на третью явилась эта свора, хотя подозреваю, что только часть…. Спустились до лаборатории, приставили к стенке идиотов… ну, кровь оттереть можно, а вот докторов естественных наук найти – не особенно.

    - Я была бакалавром.

    Мой голос сыпался, сыпался и трещал, как лак столярный. Я вся дрожала, хотя снаружи пробыла совсем недолго.

    - Бакалавром естественных наук. Физиком. Я закончила Академию Ля Тур… если знаете. У меня диплом с отличием. Я… могла бы помочь… если вам нужны еще люди.

    - Нужны дьявольски, в общем-то, - вздернула брови Ванда, - но ты, милая моя, на грани отхождения в лучший мир, как вижу. Работа у нас очень тяжелая, иногда сочетаем научную с общественной, я и Малькольм, да и много еще таких. Ты не выдюжишь попросту, с катушек съедешь.

    - Я выдюжу, - тихо пробормотала я, сжав кулаки за спиной – старая привычка, выучка Луизы, которая била по рукам за «вульгарные» жесты. – Я не болею. Я ничем не больна. Год назад… или два… перенесла нервное истощение. А сейчас нормально. Я крепкая, я мало сплю, мало ем. Я хочу быть полезной хоть чем-нибудь.

    «Иначе действительно с катушек съеду с этой плиткой в кровавых разводах и вашими бандитами из руин, и одиночеством, и холодом, и скорбью, и чертовыми кошмарами».

    Переглянувшись, отойдя в сторону и о чем-то пошептавшись с минуту с Малькольмом и мужчиной в голубой рубашке, отличающимся молчаливостью; Ванда вынесла решение:

    - Сейчас такие условия, что всякий нужен, кто еще здоров и не издыхает. Подъедем завтра за тобой, покажем запретные зоны, Штаб – это где волонтеры встречаются, и куда дань нести – и в лабораторию спустимся. Думаю, на первых порах хоть пробирки дезинфицировать сгодишься, архивами больничными заниматься, ища всю, какую можешь, информацию о таких случаях, как наши… а там поглядим. Не сгодишься – другое что-то найдем. Хотя ты в самую точку попала, ученых нам не хватает. Врачей и того больше. Ты к утру будь готова. И на нас не смотри, тепло оденься. Возвращаться тебе пешком придется всяко.

    Ванда говорила невероятно быстро. Я едва запоминала услышанное. Троица появилась и исчезла, как призраки надежды на будущее. Я осталась одна. Снова.

    Одна – в компании стремительно наступающего вечера и непреходящей головной боли. Одна – несмотря на лампу под кроватью, крошки от наскоро съеденной булки на полу и пронзительно-оранжевую пижаму, которую выдали в убежище.

    Которая напоминала рыжие волосы Эммы. И точно не способствовала добрым и легким снам.
    [​IMG]

    Хотя уснула я очень скоро, потратив таблетку драгоценного обезболивающего из крошечной баночки. Не знаю, настолько мне должно было ее хватить, но начало я уже положила, что сильно угнетало меня. А вдруг мигрень никогда не прекратится? Вдруг боли будут сильнее и чаще, и я опустошу баночку за месяц? Или за неделю, не дай Боже?

    Под тонким колким пледом из вонючей, но довольно теплой шерсти я смогла согреться, обхватив себя руками и накидав сверху одежды. Сон пришел и безжалостно вытолкнул меня на полотно перед движущимся поездом… все одно и то же, каждый раз.

    Крики, крики, крики… лица, руки, волна тумана, пламенные косички, толпа, гейзеры, людское месиво. Машина, седое рассветное небо, красный шарф… снег. Сыпучий, сероватый, на удивление спокойный и тихий для безумного, полного оглушительных звуков сна.

    Впрочем, снег мне не снился – я проснулась сама, но находилась в каком-то то ли полубреду, то ли сонном параличе, скованная и сжатая пережитым ужасом. А снегопад я видела в слуховое окно, в прозрачное стекло сквозь доски, косо прибитые.

    И это зрелище отчего-то успокоило меня, хотя и обещало холода еще большие. Однако из кровати я вылезла, скидывая пижаму, натянутую поверх белья, и не мерзла при этом совсем, отрешившись от всего в полнейшей тишине и таинственном падении светлых хлопьев. Забытый покой пришел ненадолго, проливая на душу безмолвие и заставляя забывать все, кроме немыслимой, загадочной странности момента.

    Снега в Леокадии отродясь не бывало.

    Я опустилась на пол, подняла кверху руки – «ловила снежинки», вдыхала сочащийся сквозь дверные щели морозный воздух.
    [​IMG]

    Не знаю, сколько бы я так просидела, отмораживая себе почки и легкие, если бы не обещанный стук в дверь. Раннее утро – все сходилось. Хотя мобильника у меня давно не было – разбился при посадке в поезд во время первого землетрясения – но в телефоне функция часов имелась. И показывало как раз ранее утро. Половина шестого... голова болела значительно меньше, хотя кружилась по-прежнему. Недурно для такого раннего подъема. И такого раннего визита.

    Действительность вновь ударила меняя в грудь со всей силы. Ночные страхи, тоска, рвотные позывы при виде окровавленного слива в раковине, теснота рукавов свитера, прищемленные молнией куртки волосы, зябкость, озноб – пока стучали, я одевалась и ополаскивала лицо так стремительно, как могла, дрожа и едва не хныча от осознания убогости своей и никчемности в таком прекрасном заснеженном мире, пускай и отравленном, и разбитом, и заледенелом.

    Открывая дверь, я споткнулась на высоком пороге и практически влетела в спину невысокой, уже явно собирающейся уходить фигуры, которая почти слилась бы со снегом, если б не яркие черные клетки на ее длинной парке.

    - Всегда так людей встречаешь? Здесь, конечно, та еще арктическая деревня, но не становиться же дикарями.

    Голос у фигуры оказался насмешливым немного и скрипел, как все тот же снег под ногами, от постоянного кашля. Небольшая рука в плотной перчатке потянулась к краю капюшона и откинула его, открыв лицо и давая мне понять, что ранний гость – бледный сероглазый юноша, чьи белокурые волосы были лишь на пару, наверное, оттенков теплее моих собственных, и падали беспорядочно на лицо и на шею ему, как еще один капюшон или шапка. Губы его были все растрескавшиеся, дыхание – сиплое и тяжелое.
    [​IMG]

    Вспомнив вчерашний разговор с Вандой, я невольно отступила подальше, бесстыдно закрываясь шарфом. Это выглядело бестактно, зато могло помочь не заразиться (хотя и смехотворная мера, конечно), если парень был болен.

    - Не дергайся, это просто от пневмонии осталось, - устало пробормотал незнакомец. – Я простудился в августе… да, погода была практически такая же… дошло до пневмонии, вылечился кое-как, но не до конца. Однако теперь не заразен.

    - Вы из Штаба? – предположила я, отнимая платок от лица и начиная стыдиться собственной глупости.

    - Нет, я не волонтер, если ты об этом. Но я делал тут обход, как всегда делаю утром, стучусь в дома и осматриваю людей, нет ли заболевших. Я не доктор… не в практическом смысле, я работаю не в больнице, просто изучаю все это дело.

    - Я здорова. Я приехала вчера… моя фамилия Маланфан.

    - Да, помню. Виолина, кажется? Извини, с памятью худо. Ванда говорила о тебе вчера. Наш проводник, Генри, всегда докладывает в Штаб о приехавших. А в Штабе всем Ванда и Малькольм руководят. Я не с ними обычно, а внизу. В лабораториях. Лароз меня зовут. Обри Лароз. Вроде вирусолога тут. И диагноста, наверное... если по моей части. За тобой позже приедут. Если годна для лаборатории будешь, возьмут на испытательный срок – неделю. Тут теперь все слишком быстро делается. А дальше посмотрим.

    Юноша повернулся ко мне своей клетчатой спиной и быстро зашагал дальше. Глухой его кашель еще зазвучал один раз впереди и тут же загнал меня в дом. Не хотелось страдать еще сильнее, чем есть. Не хотелось иметь с пневмонией ничего общего.

    Не хотелось, чтобы этот похожий на ледышку, измученный и равнодушный Лароз сделал меня объектом исследований нового вируса.

    А значит, нужно было беречься… и жить. Только ради того, чтобы иметь призрачный шанс на возрождение Леокадии… когда-нибудь. Продвигать науку, работать, жить – чтобы не вышло, будто участники «опыта номер четыре», остальные подопытные и даже кураторы погибли зря.

    Я позавтракала, как могла, плотно –два куска хлеба, поджаренных на гриле (огонь я развела, наломав сухих веток и нарвав бумаги из тетради, также полученной вместе с шариковой ручкой в бункере), уже слегка посеревшая замороженная котлета и кипяток – вода из крана, подогретая все там же. Топить снег на зараженной местности я не решилась бы.

    Есть следовало мало, экономя продукты. Лучше – вообще один раз в день.

    Но силы мне были нужны – и, когда машина волонтеров подъехала, я уже не шаталась и не хваталась за виски поминутно.
    [​IMG]

    Я уезжала в незнакомую белую Леокадию.

    В мое бесцветное будущее. В «арктическую деревню» прозрачных холодных глаз, кровавых пятен на кафеле и стука в дверь ранним утром.

    Создавая себя заново ex nihilo**, собираясь из молекул, рассыпалась я за обрыв «никуда», пытаясь найти там цель.

    Вакансия лаборантки в области "Наука", найденная третьей, на второй день. [​IMG]
    Карточка шанса: [​IMG]
    Результат: [​IMG]

    Покупка шкафа запоздалая, надеюсь, не запрещено: [​IMG]

    Баллы не изменились.

    *Четыре благородные истины (чатвари арьясатьяни), четыре истины Святого — одно из базовых учений буддизма, которого придерживаются все его школы.
    **«Из ничего» (лат.).
     
    Последнее редактирование: 24 июн 2018
    Lana15, СимсСтория, Linayn и 5 другим нравится это.
  8. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 2 июл 2018 | Сообщение #8
    "Если твоя душа страдает, вскоре ты начнёшь видеть то,чего нет. И в итоге будешь разрушен. Что ещё страшнее... До самого конца ты не будешь этого понимать". ("Ib".)


    Спойлер


    Черновик VII. Холод.

    Связавшись с волонтерами, можно было ощутить себя почти защищенной. Притвориться, что жизнь все еще под контролем. Выдумать, пока едешь в замечательно теплой машине, какие-то перспективы и надежды. И вовсе эти люди не были бессердечными. Хотя и приветливости в них осталось немного, но до того было бы глупо на это сетовать… в нынешних условиях. Следовало просто выждать момента, когда контроль над жизнью будет не иллюзорным, а истинным. Тогда, наверное, и стоило выговариваться и вспоминать… а сейчас – нет. Не до того. Не время.

    Вдаль и вдаль по бесконечным снегам. Малькольм был человеком неразговорчивым, зато Ванда болтала за двоих. Мне нравилось слушать ее голос, низкий и уверенный, хотя повествовал он об ужасных вещах.

    - Посмотри налево, - произнесла она, сворачивая куда-то в сторону. – Вон там… синий флажок на палке, и огорожено веревками. Видишь?

    Щурясь, я с трудом могла разглядеть сквозь снегопад какой-то темнеющий обрывок вдалеке.

    - Это для чего?

    - Опасная зона. Вообще-то там намного больше территория, куда ходить никому не рекомендую. Но там, где огородили, хуже всего. Там разлом. И снег тает, не долетая до земли. Над разломом – пар. Здоровенное такое облако, но не двигается никуда, лишь растет вширь понемногу. Оно не конденсируется само, и сейчас невозможно сделать это искусственно, как могли бы раньше, чтоб осадками выпало.

    - Пар… такой же, как был туман? – спросила я, внутренне леденея. Туман все еще заполонял пространство вокруг меня в кошмарах, перекрывал кислород, душил, ослеплял. А иногда из него высовывались искореженные лица и руки, тянувшие меня за собой. Иногда – прорывался голос той особы из автомобиля, Жанны. И то угрожал, то утешал. Туман я не смогла бы забыть никогда.

    - Способ образования похожий, но свойства иного рода. Туман рассеивался быстро, а эта «туча», как мы ее зовем, остается на месте. Растет неумолимо, как ядерный гриб, но никуда не движется, и, если отойти от нее на достаточное расстояние, опасности не представляет. А сейчас посмотри направо. Что видишь? Запоминай, тебе здесь, если устроишься к нам и покажешь себя достойно, местность исследовать. Это не то, что бы физика, конечно, уж скорее экология. Но теперь, кажется, все области родственные.

    На сей раз вглядываться пришлось дольше… да и понять, что именно я высмотрела, было непросто. Какой-то неясный массив, но темный, а будто ржавчиной подернутый.

    - Это?..

    - Наш чертов лес. Все выгорело, но твари, то есть звери, уживаются там как-то. Их полно развелось за эти два года. Самых опасных отстреливают, некоторых обезвреживают, пытаются натаскивать, дрессировать. Иных забирают для опытов. Туда тоже не суйся, у нас есть кто-то вроде охотников для этих дел. Оружия, конечно, недостаточно, чтобы ребятам из руин противостоять, но для зверья хватает, пожалуй… и мы подъезжаем, теперь гляди вперед.

    Я послушно перевела взгляд на лобовое стекло машины, утирая со лба пот – печка, действительно, жарила, как в аду, но это было даже лучше, если вспомнить о морозе снаружи. Снаружи, где не было почти ничего, кроме развалин нашего самого крупного исследовательского центра. Луиза работала как раз там… еще бы немного, и я принялась бы, накручивая себя, выискивать среди заваленных снегом обломков ее искалеченный призрак – но, к счастью, меня вовремя выдернули из салона и повели куда-то вперед, от развалин – немного дальше.

    К едва заметному люку, широкому кругу, куда свободно мог протиснуться взрослый человек любой комплекции. Малькольм разбросал носком ботинка снег, нащупал какую-то почти неразличимую педаль, нажал – и крышка медленно отъехала в сторону. Вглубь люка уходила узкая лестница, живо напомнившая мне о бункере.

    Я сглотнула комок в горле, совсем не желая туда забираться. А если, только крышка захлопнется, снова содрогнется земля, прогремит взрыв… и все начнется заново? Сумасшествие думать так, но теперь, кажется, может случиться все, что угодно.

    - Спускайся, не стой ты истуканом на холодине, - проворчала Ванда, огибая мой застывший силуэт и начиная спуск первой – очень быстро и ловко, удивительно для такой крупной и полной женщины. Малькольм спустился следующим, и мне не оставалось ничего, как последовать за ними, надеясь только, что крышка не задвинется раньше и я не останусь в кромешной тьме.

    Впрочем, все обошлось.

    Достигнув низа целой, я огляделась – лаборатория эта была знакома мне только по фотоотчетам проектов, хранящихся в приватной папке на компьютере Луизы (к папке этой нам с Ферре удалось в свое время подглядеть пароль, но ничего интересного мы там не нашли. Гораздо страшней правду узнали позже, о злосчастном опыте – с помощью отчетов письменных, которые никто и не скрывал). А теперь я видела ее вживую – странно и до боли неуютно было стоять вот так, среди совсем мало знакомых мне людей, которые, может, уже не были леокадийцами… там, где работали те, кого я знала. Те, кто уже никогда сюда не зайдет.

    Выдвижная панель в стене скрывала за собой целый ряд рубильников – и, опустив один из них, Ванда задраила люк, после чего повела меня вперед, рассказывая, как все устроено и где что находится. Я молчала, хотя и знала, с фотографий и бабкиных рассказов, все это прекрасно. Я уже не была уверена, что действительно хочу быть тут, пусть даже ради пользы, ради маловероятного, но все-таки возрождения города. Я готова была увидеть в кабинетах мертвецов и ощутить их призрачные, шепчущие голоса. Глубина и память давили на меня немыслимо тяжким грузом.

    Меня знакомили с работающими тут людьми, показывали старое, явно уже ненадежное оборудование, освещали круг нехитрых обязанностей (в отсеке так называемых экологов, самом посещаемом, мыть пол, протирать оборудование; в отсеке тех, кто занимался изучением мутаций и вирусов, в том числе проводя опыты на зверях – клетки коих были сейчас заперты и накрыты брезентом – возвращать к жизни постоянно ломающийся компьютер, дезинфицировать приборы, быть «на подхвате», как выразилась Ванда, «если вдруг что»).

    - Посмотрим, как ты работаешь. Если действительно понимаешь хоть немного – дипломы тут не важны, сама догадываешься – будешь ассистировать кому-нибудь из наших. С Ларозом ты знакома, наверное. Приятным малым его назвать сложно, конечно, но ответственнее человека поискать. Со зверями работает Сильван, его кузен, но сейчас он не на месте, ушел за образцами. А Амбруазина, Обри она, кажется, родная сестра, и, по-моему, старшая – в Штабе. Что-то вроде спасателя. В штабе вообще много выживших занято, и в больнице не меньше. Если туда помогать направят, Блез за тобой присмотрит, он обычно и берется обучать новичков. Мы тут все делаем быстро. Ни на что не хватает времени.

    - А есть ли еще шанс… хотя бы самый ничтожный… родных найти? – пробормотала я, особо на ответ не надеясь. – Если, знаете, ну… не умерли они… пропали без вести?

    Ванда покачала головой еще до того, как я закончила говорить. На лице ее отразилось некое подобие усталой досады – вряд ли она объяснила это в первый раз.

    - В Штабе есть несколько комнат, выделенные недееспособным беженцам и тем, кто потерял память или рассудок. Не то что бы за ними слишком следят, но они обычно тихие и едва говорят. Каждый делает то, на что способен, по мелочи… чтоб не быть обузой, хотя на самом деле, прокормить их и стрясти хоть какую-то пользу, скажу я тебе, крайне нелегко с таких-то головою скорбных. Но среди них нет твоих. Вы же известной семьей были, Маланфаны. Твои родители, бабка твоя – очень большой вклад внесли, и в архивах хранятся их дела, досье, личные достижения. Архивы почти все тут. В них и фотки приложены, и, прости, но мы их видели, и никого нет и близко такого, как твои родичи. Мы с другими городами сообщаемся через сеть, когда переговорный день… это вторник обычно, ты запомни; звоним… телефонная станция вроде как тоже работает в строго определенные дни, это чертовски затратно сейчас. А так – радио. Каждый вечер слушаем сводки здесь или в Штабе. Иногда поступают вести о каких-нибудь найденных, но, - она помолчала, как-то снисходительно на меня глядя, - тебе лучше не знать пока, в каком виде их находят… и где.

    - Ну, в отсеке «покоя» есть какой-то парень ведь, из неговорящих, отдаленно на брата ее походит, - вступил в беседу Малькольм. – Но проблема в том, что их только по одной, фоток-то, всей семьи вашей. И та, что детей изображала у Маланфанов, довольно хреново вышла. Девочку по белым волосам узнать можно, очень заметная деталь, и лицо совсем материнское. Парнишку вообще с трудом. У твоего брата были отметины, как от когтей, под левым глазом? Хотя нет, их он мог вообще где угодно получить, чушь спорол. Глаза! Вот что важно. Какие у Ферреоля были глаза, Виталин, и волосы?

    - Глаза – голубые, а волосы каштановые, вились немного, он очень на Луизу похож был, - залепетала я, боясь пропустить хоть слово, хоть малейшую деталь не предоставить. – Он занимался психологией, хотел учиться в этой области, он рисовать умел, у него был такой тихий голос, как шуршание листьев; и все время он чем-то болел, и кашлял, не переставая. Сейчас ему было бы семнадцать лет…

    Малькольм не дал мне договорить, оборвав почти истерическую речь.

    - Тогда не он, Виталин, не он. Прости, что обнадежил… неловко вышло. Идиот я, а все же шанс, наверное, нельзя упускать, хоть он и призрачный. Но у нашего Жюльена Мартона глаза, кажется, от радиации повредились, или еще от какой заразы – совсем выцветшие, розоватые, радужка блеклая, зрачок всегда расширенный. Может, они были голубыми, не поймешь – он почти слепой, хотя ориентируется в местности удивительно хорошо, цепкая память. Однако возраст не совпадает, увы. Жюльен взрослый парень, ему под двадцать, наверное. А голос мы его только тогда слышали, когда он в горячке лежал, все время имя это повторял, и совсем не тихо. Тонкий голос, как у подростка, хриплый немного. Может, его вовсе и не Жюльен Мартон зовут. Он не разговаривает с нами и ни черта не помнит. Но раз он это имя твердил, то решили так и прозвать. Да забудь ты о нем, Виталин. Обычный сумасшедший. Делает мелочи по хозяйству и не отсвечивает, как тень совсем. Нет тут твоих родных. И вряд ли где-то они еще есть.

    Я уже не была ребенком и прекрасно сознавала, что никто не хотел причинять мне боль. Просто нынешние условия отнюдь не располагали к сантиментам. Но что-то внутри меня будто перемерзло и заболело со страшной силой, хотя и не было это логичным – замерзающее ведь немеет и умирает.

    Но оно, то, что оставалось внутри от надежды, агонизировало и кричало.

    Весь оставшийся день я молча выполняла, что скажут, не особенно понимая, что делаю и не произнося ни слова – почти как этот несчастный беженец.

    Незнакомый, ненужный, неправильный.

    Не Ферре.

    Нет, совершенно одна снаружи я не была – но за душой у меня не осталось ничего. Никого и ничего.

    И по приезде домой (на первый раз меня довезли до дому, но уже завтра я должна была возвращаться одна, потому что у волонтеров, что и понятно, хватало работы) я первым делом бросилась в ванную, ожесточенно натирая руки расплывающимся в пальцах обмылком; до боли в глазах намыливая лицо и шею. Мне хотелось вымыть, вытравить, вычистить это «больное и мерзлое» из себя, выжечь воспоминания. Кажется, я ревела и глотала разинутым в припадке ртом пену и воду, стекающую со щек. Кажется, побившись в истерике с пару часов и до костей промерзнув, я осознала, как дико и нелепо выгляжу.

    Тощая, хилая блондинка с красным, как ее дурацкий шарф, лицом; стоит, вцепившись в края раковины на фоне окровавленной стены в полумраке быстро заходящего зимнего солнца.

    Гребаный кадр из фильма ужасов.
    «Не хватало еще, чтобы отражение мне вдруг улыбнулось, или еще что».
    [​IMG]

    Я застыла с зависшими в воздухе скользкими ладонями над струей воды. И, словно с цепи сорвавшись, смыла пену в единый миг, и, пролетев через комнату, нырнула в постель, заваленную для тепла ворохом одежды. Мне было так стыдно, и такой глупой я казалась себе, что изо всех сил давила на веки пальцами, заставляя себя спать, спать, спать, погружаться в забытье. У меня не было будильника, как в университете.

    Я должна была проснуться сама, разорвав тугую пленку кошмаров, выползти наружу, вдыхая воздух густой и холодный настолько, что облачка вылетали изо рта. Я старалась спать, но не могла, вспоминая и вспоминая ванную, свое неестественное отражение в зеркальном куске, слив в застывшей навсегда побуревшей крови… зловещие темные потоки, давно высохшие и не несущие в себе никакой угрозы, но слишком лишние и ненужные для этого нового, сурового мира, где и без мистических давних убийств хватало ужасов.

    Я старалась не дышать громко, повернувшись к стене и затихая под колючим одеялом. Пускай моя спина оставалась незащищенной перед мраком, все же постепенно я согрелась и смогла успокоиться хотя бы настолько, насколько требовалось для того, чтобы сон пришел.

    И в ту ночь это были не кошмары. Впервые с катастрофы – чудный, прекрасный сон, спокойный и радостный. Там были снеговики, и снежные ангелы, и веселая, полная живых и здоровых людей Академия прямо через дорогу.

    И мой собственный домик, пускай на отшибе и снаружи такой, как этот, но внутри – просто одна большая спальня, какая была у меня в общежитии. Чистая и уютная ванная с душевой кабиной и мощным напором горячей воды.

    Я лепила снеговиков, валялась в снегу, хохоча и водя руками и ногами в стороны… я любовалась результатами своих трудов – ангелами и снеговыми фигурами. А потом шла в душ, и снова выходила на улицу веселиться.
    [​IMG]

    И падал снег, и яркая, лунная, светлая ночь все никак не заканчивалась. Сон был цикличен и крутился на месте, повторяясь.

    А потом кружение оборвалось отчаянным грохотом – хлопнула плохо закрытая входная дверь, впуская в дурно пахнущее, скрипучее, древнее жилище стужу. Я проснулась, храня на сердце чудо спокойной грезы, присланной мне будто в утешение. И почти могла не отчаиваться целый день после.

    ***

    Так проходило время, и не менялось практически ничего.

    Дни, недели. Месяцы. Один, другой, третий… прошла зима календарная, наступило время календарной весны. Снег, насмехаясь над нами, швырял колючие комья ветра в лицо жителям нашей «арктической деревни», стены по ночам покрывались сверху инеем, а сугробы, как и проблемы, росли.

    Ничего не менялось – отдыхом могли служить ночи, но даже в добрые сновидения обязательно вползала невидимой струйкой отравляющего тумана мертвечина и жуть.

    У снеговика могло оказаться мертвое человеческое лицо. У снежного ангела – несколько рыжих волосков в изголовье. У моего дома-комнатки – сорвана с петель дверь, а внутри – наряду с мягкой кроватью, компьютером, большим окном, картинами – ржавая искореженная машина и алый шарф, свисающий с искривившейся дверцы.

    Я старалась найти успокоение в работе – очень скоро я перешла от довольно примитивной рутинной «подмоги» в лабораториях к достаточно важным делам. Мои знания могли пригодиться тем, кто изучал вопросы экологии, радиации, вирусов, климатических изменений – поначалу сортируя отчеты, находя нужные случаи в архивах и помогая чинить оборудование, ближе к «весне» я стала выезжать к лесу и топям, собирая образцы оставшейся флоры – еще не умершей окончательно; пробы почвы, снега, воды.

    Несколько ручьев в лесу не замерзли, но положительным знаком никто считать эти течения не собирался – рассмотрев в лаборатории один из образцов взятой оттуда жидкости, мы выяснили, что не давал им замерзать токсин, содержащийся в испарениях, исходящих от болота и стелющихся в низинах. Надо ли говорить, что мало чего живого осталось в этом лесу?..

    Кое-какие звери, впрочем, были.

    Я, никогда не интересующаяся особо зоологией, узнавала ее на практике – видя в клетках «отсека мутантов», как называли его местные; в стекле и под формалином. Трудно было поверить, что всего за два года обычные формы жизни успели так развиться и измениться. Конечно, в них можно было безошибочно узнать обыкновенных зверей, но выглядели они теперь иначе. Значительно крупнее и сильнее, более темной, или наоборот, бледной окраски. С куда более мощными челюстями и когтями.

    Сильван Лароз, занимающийся исследованиями в этой области, утверждал, что мутировать некоторые виды начали уже давно, приспосабливаясь к нездоровой местности и суровому климату – задолго до катастрофы. Потому в леса и посылали только хорошо снаряженные, вооруженные группы.

    А теперь, кто выжил – тот, и без того сильная особь, развился еще более, чем возможно. Неразумные, но крепкие, явно крепче людских организмы сделались почти невосприимчивы к испарениям, радиационному заражению, сейсмической активности в малых дозах.

    - Ты должна помнить, - говорил бледный, как его брат, Сильван, с глубоким сильным голосом и острым носом, - Луиза тебе, может, рассказывала… вам с братом. Волки нападали на поселение. Это в самый холодный год было, я-то не помню, но и мне мои старики говорили. От холода передохла вся мелкая живность, вот и приходили они… к людям. Не с целью поживы плотью, нет. Сначала рылись в объедках, но при агрессивной реакции людей нападали и разрывали сразу горло. Волки те были больше обычных ростом, глаза в темноте фосфоресцировали… лес тогда больше был, и именно в той части эксперименты проводились… подозреваю, что с радиацией тоже. А потом они исчезли, как вид, хотя истребили точно не всех. Но ещё до пожара находили их трупы в лесу. Их организмы прочны, но недолговечны. Они способны вынести все, но это неестественная форма, и подкосить их может что угодно – тогда сошлись на том, что это была вырубка леса и разрастание топей. И здесь тоже может быть любая причина. Человеческий вирус, например. Землетрясение… еще одно. Новые хищники, более мощные. Но пока нам всем следует быть предельно осторожными в лесу.

    Сильван знал, что говорит. Понимала и я.

    У этих изменённых кроликов были сильные задние лапы и острые резцы, а также очень острое зрение. Лисы, чей мех скорее был теперь сероватым, чем рыжим, были крупнее «нормальных», и норы они рыли глубокие, а к добыче не подкрадывались, а бросались, как кошки, молниеносно.

    Обычные же, домашние кошки и собаки, потерявшие владельцев, также оказались много выносливее и опасливее своих прежних собратьев, и внешние их почти фантастические уродства – сползшиеся к переносице глаза, дополнительная редуцированная пара ушей, сильно выступающие вперед клыки наподобие «бивней» - не умаляли нездоровой, яростной мощи, поселившейся в их когда-то хрупких телах.

    Они не могли не изменяться – люди изменились тоже. Мир изменился, и было похоже, что навсегда. На иссушение болот потребовалось бы немыслимо много времени, оборудования у нас подходящего не было, а защитное оборудование, устаревшее и не всегда рабочее, вряд ли защитило бы нас от газа, с каждым днем неумолимо расползавшегося ближе к лесу, к долине… может, и к поселению, через еще каких-нибудь пару лет.

    Земля была или насквозь промерзшей, или зараженной, непригодной для роста чего бы то ни было. Те деревья, что остались, имели кору тверже стали, и громадные ветви, наверное, весящие несколько тонн. Они не плодоносили, не цвели, листвы на них не было – но тем не менее, не засыхали, жизнь текла в них, такая же больная и странная, как все вокруг.

    Вода у нас была благодаря подземным источникам, а также снегу и фильтрам, которыми очищали воду после пожара. Продукты привозили из более благополучных поселений – вагон приезжал каждую неделю, и платили за это работой. Каждое воскресенье небольшая команда ученых и волонтеров ехала помогать в другие места – потом возвращались, их сменяла другая «партия», и так далее, по кругу, без конца.

    Остающимся в Леокадии приходилось работать за двоих – но ничего иного у нас не было, не было ни платы за работы, ни выходных, ни выбора занятий. Все вперемешку, взаимозаменяемость, универсальность. Безысходность. Безвыходность.

    Взрывы, тяжелые металлы, разломы земной коры – все привело к «химической зиме», по-видимому, вечной. Решить проблему мог бы климатический взрыв, тепловой выброс, запущенный синхронно сразу по всей стране, по всей Земле. Но это не было чем-то серьезным. Только теория – как и теория о том, что новый вирус, живая и животворная бактерия помогла бы разрушить вредоносные соединения в атмосфере – но на это ушли бы сотни лет.

    Мы, в общем, понимали, что следует делать, но могли лишь одну тысячную часть. Каждый новый день приносил с собой неутешительные открытия (снег от огня практически не тает, иногда вместе со снегопадами выпадают токсичные дожди, животные-мутанты не пригодны в пищу и разносят болезни, коим еще даже названия нет), а мы принимали их, борясь лишь по мере поступления.

    Насколько хватало сил, но иссякали они стремительно.

    Головная боль и ночные припадки, панические атаки и вечный озноб не оставляли меня никогда и нигде. Пытаясь сублимировать, оттолкнуть подступающее безумие, я записывала происходящее в форме кратких отчетов – и рисовала, экономя ручку и точа ножиком карандаш. Много-много черноты, заполняющей страницы тетради. Кричащие лица и оскаленные пасти снеговиков. Шарфы, превращающиеся в удавки.

    Холод и мрак, выплеснутые на бумагу.
    [​IMG]

    Немного легче мне было в Штабе и в лазарете, где порой приходилось помогать докторам. Я видела людей, заговаривала с некоторыми, жадно выплескивала все свои воспоминания о прошлом, коего не хватало во всем, начиная от мелочей – до рези в глазах. Далеко не все были столь разговорчивы, но с кем-то я могла вспоминать и вспоминать взахлеб, с удовольствием возрождая в памяти детали, отвергаемые нами в потерянной навсегда милой повседневности.

    Туалетное мыло с запахом яблок, летние грозы, помехи посреди телевизионного фильма, макароны и гамбургеры, разогретые к ужину… школьные уроки, запах травы, ровные бочка посуды без трещин и щербин…. «А вы помните, помните? Мы с вами, кажется, учились в школе…»

    «А вы меня не узнали? Мадам Дюруа всегда так злилась, когда я прогуливала!»

    «А помните, у меня была собака, такая огромная, белая, мы так и звали ее – просто Пес, и все…»

    Я использовала каждую свободную минуту, чтобы поговорить. От этих бесед на какое-то время мне легчало, будто вытекала грязь и боль через слезы и через слова, оседая легким дымком. Меня, всегда такую застенчивую и отстранённую, хмурую и замкнутую, теперь было не унять.

    Я пыталась разговорить даже несчастных травматиков в «отделении покоя» Штаба – но те, что не потеряли дар речи, несколько раз впадали в истерику от моих слов, от прикосновений к свежим душевным ожогам, и мне запретили волновать их и болтать. Позднее и вовсе почти перестали пускать в «покои». Я чувствовала, что это, наверное, необходимо даже мне самой. От их боли мне становилось снова худо, ибо я вбирала в себя все эти надтреснутые голоса, дрожание рук, мертвые взгляды. Для работы там нужна была психика явно покрепче моей – мне же хватило и одной встречи с Жюльеном Мартоном, чтобы всю ночь вопить и вскакивать от кошмаров, где растерзанное тело Ферре оказывалось с каждой «сонной вспышкой» все ближе и ближе к моим ступеням.

    Малькольм тогда не сказал мне и половины всей правды. Они действительно были похожи.

    Пусть не во всем, пусть этот юноша, конечно, был значительно старше, пусть кое-какие детали и расходились – но, если б Ферре был жив, одного с ним возраста, и стояли бы они рядом в сумерках, показались бы практически копиями друг друга. Во всем, кроме глаз – когда я в первый раз пришла в «покои», долго не могла справиться с собой, пытаясь унять бешеное сердцебиение и не смотреть в ту сторону, где сидел за столом, ссутулившись, молодой шатен с глубокими шрамами под левым веком, глядя в пустоту.

    Глаза у него были огромные, чуть вытянутые, с воспаленными красными веками – наверное, его, как и меня иногда, мучила бессонница. Вся радужка имела скорее сиреневый, чем розоватый цвет, и почти сливалась кое-где с белком, выцветшая пятнами. Слишком широкий зрачок выдавал тяжелое умственное напряжение, а может, эту его глазную болезнь. Или и то, и другое вместе.

    Но слеп он не был, и не был отрешен – передвигался рывками, лихорадочно хватаясь то за одно, то за другое; кивая или качая головой в ответ на вопросы, близко поднося книгу с крупным шрифтом к лицу. Жюльен реагировал на окружающих равнодушно и вяло – однако, заметив меня, вдруг сощурился, начал тереть лоб, точно вспоминая что-то. Я подошла ближе – и он сразу же отвернулся, закрывая руками голову. Вряд ли я напомнила ему о чем-то хорошем.

    Весь день меня трясло, словно эти самые сиреневые, так мало видящие глаза заразили своим недугом – но разрастался он внутри, пожирая всякое адекватное восприятие.

    В ту ночь мне снились почему-то пингвины, растаявшие снеговики и тёплое, как для ранней весны, солнце. Один из пингвинов подошел вплотную к крыльцу и что-то стрекотал на своем птичьем языке, и смотрел на меня так дружелюбно и весело.
    [​IMG]

    А потом я заметила, что глаза у него не черные, птичьи, а человеческие, сиреневато-выцветшие, с расширенными зрачками. И в каждом из зрачков, как в темном зеркале, отражалось мое искривившееся от страха лицо.

    О своих кошмарах я не рассказывала никому, но как-то раз, когда совсем было невмоготу, попросила у волонтеров из психологической помощи, работавших в покоях, пару таблеток снотворного.

    Ко мне отнеслись с пониманием, но дали только одну – разбазаривать такие редкие сейчас медикаменты было совсем не с руки, тем более, многие тяжелые больные нуждались искусственном стимулировании засыпания, которое не выходило естественным образом.

    - Они кричат ночами, когда отток крови затрудняется и давление на травмы сильнее. Кричат совершенно ужасно, им мало что помогает. Некоторые просят об эвтаназии… очень редко, но бывает… мы не отказываем никогда. Может, там, куда человек уходит, будет ему легче, чем тут, - объясняла мне Зоэ Сен-Жан, одна из бывших беженок, сумевшая восстановиться, освоиться и помогать теперь с такими же несчастными: Зоэ была в небольшом числе профессиональных врачей – хирургом – и зачастую даже ночевала в больнице, а жила не так далеко от меня, и в относительно спокойные дни мы возвращались с работы вместе.

    – Бессонница тут у многих. Ты не считай ее бедой, Виталин, лучше делай что-нибудь полезное. Дорожку. Например, расчищай, или читай что-нибудь, рабочее или так. Надо уставать, но и расслабляться тоже. Можно нагреть воды и лежать на кровати с горячей кружкой в руках, представляя, будто это чай. Я всегда так делаю, когда уснуть не могу.

    Зоэ была из тех, кто охотно поддерживал разговоры о прошлом, пускай и не в Леокадии выросла, а в Париже, настолько далеком от нас, что всегда казался почти сказочным, выдуманным городом.

    Разруха постигла и столицу, не пожалела ничего. Как удалось Зоэ смириться с потерями, я не представляла – но она сохранила рассудок и выглядела прекрасно, со своими забавными подвесками («талисманами на удачу»), точечной татуировкой на скулах, гладкой смуглой кожей и бархатистыми серыми глазами.
    [​IMG]

    Она всегда оставалась уверенной, сочувствующей и доброй, и я могла бы рассказать ей о своих «молчаливых темах», о Ферре и Жюльене Мартоне, чьи облики были так невыносимо страшно схожи… но, по старому упрямству и старой осторожности, копила в себе, сцеживая ужас бытия, как яд, во снах.

    Так и текли мои дни, полные однообразия, тоски и редких светлых проблесков, направленных, и то, в воспоминания о былом. Ничего не происходило кроме того, что происходило всегда.

    Пока однажды утром, выходя из дома, я не заметила быстро удаляющуюся в сторону дороги небольшую фигурку в тесном и узком красном клетчатом пальто.

    Я помнила этот цвет и узор, помогая однажды обитателям «покоев» с разгрузкой продуктового вагона – их, как самых недееспособных разумом, но сохранных телом, часто отправляли на подобные простые, хотя и утомительные работы. Разгружать там едва ли было чего, по правде говоря, да и я была там только потому, что заболел одна из волонтерок, ухаживающих за ними.

    Принцип разнородной взаимозаменяемости работал всегда и везде, а моя смена в тот день закончилась рано – иногда я должна была рассказывать, что помню из курса физики, детям из поселения, которое, разновозрастные все вместе, сидели несколько часов в «классах» Штаба, нескольких комнатах, где взрослые, у кого находилось свободное время, преподавали им то, что знали сами, и в особенности – практические знания.

    С детьми, болезненными, угрюмыми и неболтливыми, мне оказалось неожиданно легко. Они оживлялись, узнавая что-то новое, хотели помогать, учиться… хотели вырваться из плена вечного холода, и выдумывали, будто это возможно. Но надежда их не причиняла страданий – вероятно, потому, что была лишь преходящим элементом взросления.

    И, разгружая в тот день вагон, я запомнила непривычно заторможенного и сонного Жюльена, едва шевелящегося, особенно ярко – потому что Ферре был таким же неловким в физической работе, постоянно роняя все и спотыкаясь на ровном месте. Запомнила его пальто, явно с чужого плеча; его румяные от мороза щеки и маленькие, почти все время безвольно висящие кисти в теплых черных перчатках.
    [​IMG]

    Я узнала убегающий силуэт – особенно когда тот обернулся внезапно, и, надо думать, заприметил лишь намек на мой размытый образ, в ошеломлении застывший на крыльце.

    Мое же зрение, слава небесам, изменений не претерпело, хотя доктор в убежище и говорил, помнится, что ожидает меня нервная слепота. Но как же мог Жюльен оказаться здесь один? Сбежал, отправился на поиски дороги до другого города? Хотел убить себя, уйдя к топям?

    Или просто отстал от своей группы, а присматривающий за ними человек отвлёкся? Последнее казалось самым вероятным – иногда возле моего «квартала» травматиков выводили на эти унылые «общественные работы». Но группы поблизости видно не было… как он успел, не заплутав, так далеко уйти?

    Я смотрела в его лицо, чужое, лишь притворяющееся родным. Милое, очень правильное, очень юное лицо, какое не портили ни рубцы под веком, ни слепота, ни блуждающий взгляд. Лицо, какое могло бы, наверное, быть у моего брата, если бы он дожил до дня нынешнего.
    [​IMG]

    «Может быть, это он, - мелькнула ударом молнии дикая мысль, - может быть, Вита, это он самый, просто изменившийся напрочь; может, это даже реинкарнация, душа Ферре в теле этого юноши, подойди к нему, подойди, бросься ему на шею, посмотри в его больные глаза, прикоснись к нему, он живой, настоящий, не выдумка, не галлюцинация!»

    Я, шатаясь, как пьяная, сделала шаг с крыльца – и тут же спугнула нежданного гостя. Бегал он на удивление быстро, хотя вряд ли видел, куда бежал… очевидно, просто неплохо помнил.

    Я снова осталась одна.

    И на работе в этот день от меня было не много толку.

    Вернувшись домой, я обежала дом, заглянула внутри во все углы. Моего «призрака» нигде не было, а в Штабе ничего о побеге одного из травматиков не говорили, хотя несколько раз я нарочно прошла мимо их отделения.

    Возможно, он и впрямь был галлюцинацией – я так грустила, так боялась ночей и так уставала, что начинала в буквальном смысле спать на ходу.
    [​IMG]

    Ничего не изменится.

    Я могу жить еще хоть сто лет, ничего не изменится, я буду мерзнуть и тосковать, и кричать в темноте.

    Кровь не сотрется с раковины, а весна не наступит.

    Ничего не меняется – это было ясно. Но с тем, что ничего не происходит, я уже могла, пожалуй, поспорить, если бы захотела. Неопределенность вновь появилась, затуманив облачком острое лезвие нашего горького существования.

    Я не могла теперь понять даже отчасти, кто или что приняло облик моего пропавшего без вести (и, возможно, покойного) брата.

    Потрачен единственный балл жизненных выгод: [​IMG]
    Карточка шанса: [​IMG]
    Результат: [​IMG]
    Навыки: [​IMG]
    Повышение (ступень "Исследователя" не успела заскринить, увы): [​IMG]

    Баллы не изменились.
     
    Последнее редактирование: 2 июл 2018
    Lana15, СимсСтория, Linayn и 2 другим нравится это.
  9. Лондонец
    Лондонец

    Проверенный
    Сообщения:
    68
    Дата: 6 дек 2018 в 01:27 | Сообщение #9
    «Любить человека — всегда большой риск, но здесь это все равно, что играть в волейбол гранатами». («Белый олеандр».)


    Спойлер


    Черновик VIII. Сердечные раны.

    Дни капали и струились, словно подтаявший снег с деревьев. Я запомнила этот теплый день надолго – единственный денек, по календарю – июнь, и солнце, острое, зимнее, но неожиданно жаркое – целый день, как праздник, как обещание подарка. Потом повторилось еще несколько таких случаев, только все холоднее снова и снова – и через золотую, живую неделю, пока снег таял, и бурая земля выглядывала из прогалин ржавой коркой, все смерзлось вновь и задули злые, бешеные ветра. Тем, кто в лабораториях изучал климат, оставалось только развести руками. Аномалия, говорили они, вот и все. Даже внимания не стоит. Чем надеяться на природу, лучше самостоятельно изыскивать способы бороться с холодом, самим пытаться растопить снег, какими бы жертвами не обошлось в итоге.

    Это чудо, подарившее нам ложную надежду, случилось, кажется, ровно через полгода от того случая, когда я увидела живой призрак своего брата у себя на крыльце.

    Маленький дух. Несчастный травматик. Месье Жюльен Мартон, так похожий на Ферре, так страшно и горько похожий. Я работала усерднее прежнего, спала хуже, чем всегда, я искала способы забыться как угодно – если бы в Леокадии был алкоголь в свободном доступе, я, наверное, спилась бы; были бы наркотики – обкалывалась б каждое утро и каждый вечер до беспамятства.

    Меня уже не волновали экологические проблемы, бедность, преступность, собственное нездоровье, вернувшиеся мышечные судороги, преподавание, изучение погодных условий и зверей, походы в лес, разговоры с Зоэ, с Сильваном, с Вандой, - я жила видением тонкого лица с выцветшими глазами, я жила жаждой найти к неговорящему ключ из слов и памяти, я жила безумным голодом встреч и родственной близости; а все остальное было уже неважно, лишь работа – повод отдохнуть от этих мучительных мыслей хотя бы немного.

    Конечно, мы виделись – не видеться было невозможно. В «отделение покоя» пускать меня стали чаще, пара человек вошла в стадию принятия ситуации, с ними можно было говорить. И мы говорили – точно так же, как и с обычными пациентами, только не трогали прошлое, обсуждая безболезненные детали настоящего.

    Что угодно могло стать важной темой – это не подходило под способ забыться, но все же помогало ощутить себя не пустым местом, пускай и выть хотелось от трогательной их благодарности за простые вещи: вспомнить детскую песенку про братца Якоба, помочь зашить уже и так на сотню раз латанное постельное белье – обычный фронт дневных работ; или, например, в те дни, когда мигрень донимала не слишком и руки не так дрожали, подстричь чьи-нибудь слишком отросшие волосы.

    Конечно, я могла заметить Жюльена, Жюля, как его звали тут, в любую минуту. Обычно – за книгой или блокнотом, в котором он всегда строчил что-то карандашом, низко склонившись, почти лбом касаясь столешницы.

    Когда видел меня – уже не закрывался. Вначале просто щурился, пытаясь разглядеть, а затем… разок кивнул мне. В его светлых больных глазах засветилось сознание – память? Узнавание? Мираж из прошлого?

    Он был странным парнем, и слухи о нем ходили странные.

    Что иногда он сбегает из штаба, но всегда возвращается- удивительно, как помнит дорогу. Что он вовсе не немой – бормочет во сне, но не говорит с людьми. Что он, возможно, видел нечто настолько страшное, что безумие у него не травматическое, а самое настоящее, и не оправится он никогда, и никогда не привыкнет.
    Но я знала, что это неправда. Во всяком случае, последнее утверждение правдой не было. Жюль не вел себя, как безумец. И, казалось, привык к безысходности лучше нас. А от людей прячет себя намеренно. Я не могла понять, кто он, но догадывалась, что совсем, совсем не так прост.

    Он был моей болью и одновременно – надеждой. Ферре, не Ферре? Брат, не брат? Прошлое, будущее, теперешнее? У меня появилась цель и смысл, оставалось только перестать гнать от себя бремя этой мысли, принять ее – и не искать способы забытья. Мне не нужно было забываться. Мой разум должен был стать таким же ясным, как раньше.

    Я ведь не была так уж плоха в работе – прошло еще только полгода, и вместе с Сильваном Ларозом мы на пару руководили проектом по сохранению и обезвреживанию фауны в здешних лесах.
    [​IMG]

    Эти жалкие пародии на исследования заставляли вспоминать прежние времена – весь наш город-лабораторию, где любому эксперименту; любому опыту, всему, что могло продвинуть науку, находилось место. И финансировалось, как должно, и гранты мы получали, и уж с чем-с чем, а с оборудованием, персоналом, материалами… не было проблем никогда.

    Другое дело, что, изучая воздействие какого-нибудь нового лекарства на организм, не гнушались мы добровольцами, забывая про давних хроников, коим средство это, быть может, требовалось куда больше – смертность росла, увы, с каждым годом.

    Выросла сейчас до апогея – и теперь у нас не было почти ничего, кроме единственного подземного полигона испытаний всего и вся. Мы были нищими, мы были замороженными в обертке полуфабрикатами из людей, мы были всегда, абсолютно всегда голодны, несчастны, измучены. Мы были никем, и еще – мы были никем в костюме из пустоты, в венце из осколков надежд.

    Надежд, которые подарила и забрала «поддельная весна».

    Надежд, которые дарил и забирал у меня каждый мой ночной сон, каждая минута в «отделении покоя», каждый взгляд Жюля, терзающий сердце.

    Он меня узнавал – это ли не повод для такой ужасной боли?

    Мой маленький братик, мой маленький призрак, мой незнакомый знакомец меня узнавал. Кивал – уже при каждой встрече, вставал, когда я входила в убогую темную комнатку, служившую чем-то вроде зала для работы у травматиков.

    А однажды вдруг протянул нерешительно руку… не для рукопожатия, нет. Скорее, просто чтобы коснуться меня, пока я шла мимо. Коснуться моего рукава – убедиться, что я настоящая? Привлечь внимание?

    Я убила бы себя на следующую же ночь, если б не остановилась, если б не заметила, измаявшаяся от мигрени и сонливости, этот почти незаметный жест. Как перо, слетающее на мерзлую землю – маленькая рука с вытянутыми овальными пальцами, касающаяся латаной-перелатанной коричневой кожи куртки. Как привидение за спиной.

    У меня хватало дел в лаборатории, я отправлялась на ночное дежурство – но отвозила меня Ванда, и по пути ей необходимо было заехать ненадолго в Штаб.

    Путь пролегал мимо моего дома, и так получилось, что, забрав меня по чистой случайности, мадам старший волонтер не посмотрела на свои пока не остановившиеся наручные часы. До дежурства оставалось прилично времени, и, таким образом, я была отправлена к травматикам, последить за их сном, проверить, все ли улеглись, выполнили ли дневную работу (штопанье белья и верхней одежды «наружных» работников, чьи вещи, получающие многократный урон от диких зверей, мороза и влаги, страдали весьма серьезно).

    Но до спальни я не дошла. Остановленная невидимым прикосновением, я застыла и смотрела только прямо перед собой: смотрела в упор на Жюля Мартона, чего при болезных делать не полагалось, ведь прямой взгляд мог перепугать их, вызвать ненужные воспоминания о близких.

    Он стоял в полушаге, кое-как заштопанная рубаха лежала комком на том самом письменном столе, где я видела его постоянно.

    Он протянул мне вторую руку, и я взяла ее. Взяла обе, просто держа в своих ладонях, грея истертой, но все еще теплой материей перчаток. Я не понимала, что он хочет донести до меня, жест его был незнаком – Ферре так никогда не делал – но в ожидании послания, в ожидании сигнала, я боялась даже дышать.

    - Привет.

    Это прозвучало совсем неразличимо, могло показаться – но я видела ясно, как чуть приоткрылись тонкие губы того, кого считали немым. Я прошептала ответное приветствие, и руки не отпустила, будто готовилась к этому мигу встречи всегда.

    - Мне одиноко. Мне очень холодно.

    Он не придавал никакого выражения своим словам, но сыпались, они, точно градины.

    - У меня глаза болят… я устал.

    Его веки были припухшими, воспаленными. Он часто, беспомощно моргал, как новорожденное дитя.

    - Я тебя откуда-то помню. Но то, что за тобой, не хочу вспоминать.

    И это было так болезненно-близко каждому в умирающей Леокадии.

    - Я не хочу вспоминать, но вспоминаю. Во сне. Я не немой. Я не сумасшедший.

    Он говорил отрывисто, сжато. Он жаловался, изливал душу, шептал, но шепот звучал громе колокола в моей голове.

    - Хочу умереть. Не хочу умирать. Не знаю. Я нормальный, просто не могу ничего понять. Не могу ничего принять. Я понимаю, но я не могу. Мне здесь не нравится.

    - Тебе пора спать, - только и смогла я, что пролепетать в ответ, пораженная этой многословностью, как стрелой.

    Жюль кивнул, отнял свои ладони, прижал их к вискам – кажется, мигрени мучили и его. Он у ходил в спальню, сутулясь и дергая плечом, как в тике. Ферреоль, пусть и был всегда ребенком болезненным и слабым, душой кипел, как горящий металл. Такое имя дали ему не зря. Юного Мартона же никто не подумал бы назвать, только увидев, этим именем, означающим несокрушимую мощь металла.

    Он был так безумно похож на брата, но так разнился с ним – я не знала, что думать. Он напоминал младенца в своей беззащитности. Он был похож на многократно сломанное растение – как я сама. Но ведь и железо поддается коррозии?..

    В ту ночь, получив нервное потрясение, я упала под утро в обморок с горячкой и температурой, близкой к сорока. Лазареты оказались забиты – с таблеткой (выданной не по регламенту, но только одной) жаропонижающего в кармане, Обри Лароз, недовольный временной потерей сотрудника, взял мотоцикл занятого в Штабе Генри, и повез меня домой, почти бессознательную.

    Даже честно продежурил какое-то время в доме, следя, чтоб раньше времени не скончалась дееспособная единица. Горячка была нервной – температура спала уже к вечеру, осталась только чудовищная слабость и лихорадка, от которой ломило мышцы и трясло.

    Уже не дежурить, но навестить и проверить, жива ли я, пришел Сильван – в тот день выпало слишком много снега, и провода телефонных линий повредились. Пеший и автомобильный путь отсылали нас к странному средневековью и полной отрезанности от цивилизации – пусть и мнимой.
    [​IMG]

    - Что с тобой, черт возьми, было? – он начинал с ругательств практически любую фразу, когда бывал в дурном настроении, но даже то, что заменили они приветствие, можно было пропустить. Ведь ко мне пришли. Меня не бросили на произвол судьбы.

    Я поднялась, дрожащая и закутанная в одеяло, навстречу Сильвану. И решила броситься со своей сердечной мукой сразу с места в карьер. За целый день то сна, то забытья, то смертной скуки, у меня было время подумать обо всем, случившемся ночью ранее.

    - В Штабе оформляют ведь частную опеку над травматиками? Их, как ничьих детей, забирает кто-то домой, кто добился лучших условий? Увозят их в соседние селения?

    Звучало это, наверное, дико. И слишком внезапно. Сильван хмурился, а мне от отчаяния и беспочвенной надежды хотелось выть и плакать. Но я, конечно, молчала. Ждала, пока он ответит, пока раздастся в ледяном воздухе его резкий голос.

    - Ну бывали такие случаи, да. Но редко. Никому эти тронутые не сдались. Нам бы сильных рук да здравых умов побольше. С детьми, конечно, чаще… их еще жалеют. А этих – нет. Но ты права, одному жить невыгодно, целый дом занимать. С семьи потребления больше, но и пользы больше. Вот только за каким хреном оно тебе надо?

    Что я могла сказать в ответ? Только правду.

    - Мне они важны. Это безумие, Сильван, я знаю. Но и ты… знаешь о моем отношении к ним. Я сама ведь ничем не лучше. Знаешь, все эти кошмары, эти боли. Я вообще-то от них ничем не отличаюсь. Я не такая сильная, как вы – прирожденные «выживальщики». И судьба одного из них близка мне, как никому другому. Про это явно слухи ходят, других у нас развлечений нет – так все они правдивые. Ты же сам понимаешь…

    - Понимаю, но это не разговор для восьми тридцати вечера, - он резко оборвал меня, хмурясь совсем уж грозно. – Тебе тут спать еще целую ночь. А мне идти через поселение, с фонарем на лбу, рискуя жизнью. Мы с братом и сестрой вообще дома не ночуем. Спим там, где работаем, и тебе бы следовало так. Одна возня с тобой, Маланфан, Ванда говорит, ты вся в свою матушку. Я понял, к чему ты клонишь. Мы все тут поняли это. Жюль Мартон, псих несчастный, тебе жить не дает спокойно, поскольку видишь ты в нем погибшего братца. Вообще-то уже и заходила речь, чтоб предложить тебе опеку. О нем. Я ничего не говорю о твоих способностях, Маланфан, справляешься ты прекрасно, но посмотри на себя – мы все, конечно, не образцы здоровья и красоты, но ты скоро с настом по цвету лица сольешься. Это тебя погубит, дура ты благостная. Милосердие твое дутое, идиотское, в наших условиях хуже веревки на шее.

    Вот так же Луиза меня распекала – и на миг в зеленых глазах Сильвана почудились мне грязные темные блики, отметившие острые, совсем не старушечьи зрачки моей бабки.

    Почудилось, что острый его нос-ветка становится крючковатым, тонкие губы кривятся язвительно, темные волосы выцветают до седины… страх охватил меня, и, малодушно закрывая лицо руками, я отступила назад, качаясь; шлепнулась на кровать.

    В старшем из оставшихся Ларозов было все-таки больше человечности, чем в младшем - Обри ничего не помешало бы хлопнуть дверью и спокойно покинуть мою лачугу, ведь каждый сам за себя. Но этот великий биолог с мрачным лицом решил остаться.

    На четверть часа, половину которого он отчитывал меня за беспечность, но в выражениях уже более мягких. Даже по плечу соизволил похлопать. Конечно, я хотела бы видеть кого-то другого… и отношение – другое… человечное, пожалуй.

    Вот чего мне не хватало. Больше, чем весны, тепла и еды.

    Чем писчих принадлежностей, лекарств, одежды.

    Мне не хватало любви, заботы и понимания – моя огневолосая бабочка в желтом дождевике, размотанная по дорожному полотну, в университетские годы научила меня этому сполна и сполна дала; Ферре учил еще раньше.

    Мне не хватало среди снегов – людей.

    А сама я плавилась от жалости и тоски. Хотела помочь хоть кому-то. Под ноги расстелиться, быть растоптанной и расстрелянной, заживо врытой в лед, только чтоб полюбили, приласкали, поняли. Так неопровержимо глупо в замороженном мире.

    И частная опека была тем, что я могла дать себе и другому одиночке, затерянному во льдах. Существу с больными глазами, с лицом и обликом брата. Он был сокровенной тайной, ключиком к разгадке, отмычкой от сундука, набитого прошлым – сундука, где давно сломался замок.

    Он меня помнил, и я должна была понять, откуда и как.

    ***

    Эта возня с опекой длилась так долго – совсем как в прежние времена. Никому не было дела до травматиков, это верно, но какую-то пользу они все-таки приносили – угроблять так просто их бы никто не дал. В перерывах между работой, в менее загруженные дни, я должна была ходить в отделение, где ко мне уже все привыкли; и доказывать их хрупкие привязанности снова и снова.

    Я должна была доказать им, что доверить недееспособного мне можно. Даже если он и говорит односложными фразами. Даже если прячет невидящий взгляд от других людей. Смехотворно и больно – как доказать неразрывную нашу связь, возникшую с того ночного рукопожатия?

    Как рассказать усталым и до костей промерзшим, а оттого зачастую равнодушным, что мы души родственные, затерянные во времени, но слитые вместе потоком жизни, как две песчинки расколотых звезд?

    Невозможно, бессмысленно, нелепо – как сложить из бумаги самолетик и кидать его в цель, представляя дротиком из дартса.
    [​IMG]

    Не помню, сколько времени это длилось. По большому счету, в моей работе ничего не менялось. Не менялся и климат, разве что легче стало сладить с мутировавшей фауной – но за годы люди приспосабливаются ко всему, разве нее так? Звери, в свою очередь, вынуждены приспосабливаться к ним – если хотят жить, а не быть на части разъятыми для экспериментов.

    Наверное, мы и сами были такими зверюгами; одичалыми, одинокими, иссохшими без радости.

    Даже самые лучшие из нас, такие, как Зоэ, умеющие для каждого найти и совет дружеский, и доброе слово, так изматывались, несмотря на мелкие улучшения жизни в Леокадии; что все больше фальши и тоски смертной проглядывало сквозь их хорошо сработанные маски.

    Только нас с Жюлем это не касалось – он знал, что я стану ему, несмотря на почти равный возраст, в каком-то роде опекуном; и, похоже, ничуть против этого не возражал. Он все еще больше отмалчивался, чем говорил, а улыбку его я, наверное, вообще никогда не видела – но мы общались иначе.

    Почему-то он предпочитал язык жестов, какое-то подобие примитивной морзянки, где два постукивания по столу карандашом означали «да», а три – «нет; предпочитал ускользающие, словно рыбки из широкой сети, взгляды – словам и звукам.

    Чуть дальше вытянутой руки он почти ничего не видел, зато рисовал удивительно хорошо, отчего током поразительного сходства меня каждый раз обжигало и дергало – я готова была поклясться в нашем родстве, когда видела вытянутый темный затылок со вздыбившимися темными волнами волос, склонившийся над листком бумаги; такой безумно знакомый, такой родной… и такой чужой.

    Ферре любил сюрреалистические видения и роскошные, яркие пейзажи. Иногда писал и портреты, маслом и в графике, на что хватало денег и что было под рукой. Жюльен Мартон предпочитал стиль скорее комиксов, чем типичных рисунков – забавные человечки, неестественные пропорции, пузыри текста над головами – в комиксах я понимала мало что, но восхищалась его мастерством.

    А изображал он все больше себя – в поезде беженцев, в укрытии, с повязками на глазах, кашляющим, спящим… иногда и умирающим, но через следующую сценку снова живым.

    Он рассказывал мне, как особенный ребенок, историю своих страданий, почти идентичную для каждого леокадийца – по ней я, увы, не могла установить его личность, но узнавала гораздо больше деталей, смутных и тревожащих, однако привязывающих меня все сильнее и сильнее к этому узкоплечему юноше, которому пока не хватало смелости, чтобы изливаемую бумаге муку излить сочувствующему живому сердцу.

    Возможно, оттого, что он чувствовал – не хватает смелости и мне.

    Я все еще вижу в нем того, кого хочу видеть.

    Пусть и знаю то, чего никогда не понять другим – как сильно стискивает он в пальцах карандаш, когда рисует или что-то подчеркивает в книгах; как выделяет странные и ни к чему не привязанные цитаты из тех произведений, что оставались в маленькой штабной библиотеке – в основном, все та самая великолепная классика, истрепанная и разрозненная, да научные издания.

    Как поджимает он губы, дергает себя за отросшие пряди, берет меня за руку и смотрит искоса, шепча что-то незначительное – вроде того, что антициклон, наверное, снова надвигается, раз такие тучи. Я знала все – и знала также то, что Ферре ничего из этого никогда не делал.

    Но ведь и железо поддается коррозии?..

    У меня было о чем подумать, в редкие свободные часы, за одиночной партией в шахматы.
    [​IMG]

    Довольно скоро Жюль, и без того сбегающий отовсюду (его побеги, к слову, были следствием непереносимой грусти, не всегда гуманного обращения с травматиками и общего непреодолимого застоя в «отделении покоя» - отрывисто и невнятно, но признался он в этом вполне открыто через некоторое время), смог с разрешения тех, кто присматривал за болезными, и лично Ванды; бывать у меня. Привыкать.

    Нужная ли, не излишняя ли мера, когда мы давно друг к другу привыкли и только ждали часа, когда удастся действительно побыть вместе: ему – выговориться той, кто еще не была близка, но была воспоминанием, единственным, не причиняющим боли – и понимала; мне же… понять, кто передо мной, и примириться с тем, что узнаю. Мир постепенно сужался до точки, и я, в своем тоннельном зрении, видела, как в подзорную трубу, только один парус на белом морозном горизонте.

    Парус цвета близоруких глаз Жюльена Мартона.

    О, эти его глаза, не различавшие предметов на расстоянии шага… видели так много, видели изнутри, видели насквозь. Два бледных родолита* в оправе тонкой кожи век и длинных стрелок ресниц. И у меня, и у Ферре, ресницы также были длинными, но никогда – такими густыми; и взгляд никогда таким вдумчивым не был. Я думала, что даже настигни братца слепота, не щурился бы он, и, различая перед собой только тьму, смотрел бы в нее без страха.

    Но ведь железо… я повторяла эту фразу тысячи раз, перекручивала в голове, грела об нее руки, куталась ночами в ее успокаивающую ауру. Все на свете бывает хрупким, даже железо.

    Брат изменился, потому что страшная трагедия убила прежнего беззаботного смелого мальчика. Ничего, я привыкну к новому Ферреолю, сломленному и несчастному, металлы могут истлевать и сыпаться, нет ничего прочного, постоянного, все подвержено изменениям… я обещала себе, что привыкну, пойму, разбужу его память.

    Сделаю все, чтобы обрести родную душу.

    Пусть и на этих недолгих встречах тот, кто был напоминанием о прошлом, чаще всего молчал, либо говорил о несущественном, сидя почему-то на полу и неизменно щурясь, и что-то свое шепча над чашкой остывающего кипятка – либо просто так замирая в тусклом свете из единственного окошка, пытаясь поддержать беседу.

    И тогда замечала все ярче, как он бледен, как нездорово пылают его впалые щеки, как сильно выдаются вперед ключицы из-под распахнутого воротника рубашки. Как он худ, как костлява его шея, как сильно выделяются под левым нижним веком шрамы, о происхождении которых он вряд ли когда расскажет (как и я – о своих). Как он, в сущности, уязвим, никакое не железо, даже не отзвук его, просто лоскуток истрепанного шелка на жестоком ветру; горсточка земли, разбитый цветочный горшок.
    [​IMG]

    Я не знала, кто он, но я любила его так, как может любить только тот, в ком течет такая же кровь. Мне не нужно было находить иных смыслов – весь смысл заключался только в одном этом размытом от вечных снегопадов силуэте. В призраке, который приходил ко мне все чаще, удивительно умело запоминая все немногие знаки, которые были доступны ему, и вели, используя одну лишь память, к моей лачуге.

    Он спрашивался в Штабе – как всегда, сухо, но уже без страха; и первое время шел с сопровождающим, а потом и один. И никогда не плутал, в то время как я, все прекрасно видящая, даже в легонький снег начинала метаться в беспокойстве по одним и тем же тропам, виляя и петляя, пока одной лишь удачей не выбиралась на разбитый тракт. Потому и возвращалась всегда такая усталая.

    И усталость моя была почти смертельной, когда я, закончив дела в лаборатории, отправилась в Штаб – «забирать узника», как выразился кто-то из «отделения покоя», чем заставил мое сердце сжаться. Я сострадала им всем, но, в своем безумном эгоизме, не могла и не хотела помочь каждому страждущему более масштабно, чем всегда.

    Только одному.

    Потому что он ждал меня. Поднялся навстречу, и смотрел уже без этой вечной недоверчивости – с надеждой, с испугом, с растерянностью. Он действительно утратил все, и сознание его плавало, и был он пока еще потерявшимся в снегах ребенком. И даже если не вернется к нему утраченное никогда, не превратится он во взрослого юношу, не станет тем, кого я вижу – ничего.

    Я знала, что мы есть друг у друга. Я знала это всегда, и тоннельное зрение вдруг раскрылось, давая мне вновь понять, как велик и как страшен мир, и только две родственные души смогут удержаться рядом, создать свой нерушимый островок, какой не разбить ни одной беде.

    Только братец и сестричка Маланфаны.

    Я говорила ему это, уже приводя домой.

    Я держала его за руки, смотрела, как мягко блестит на трех изогнутых гладких камешках его цепочки (еще один неизвестный предмет из неизвестного, пережитого им прошлого) свет.
    [​IMG]

    Я спрашивала, раз за разом, готов ли он вспомнить меня, вспомнить все, оставаться со мной. С его верным, отчаянно любящим другом (о родстве я пока и сама не решалась заговорить).

    Я держала его за руки и просила назвать свое имя, настоящее имя.

    - Я Жюль Мартон, - сказал он, - ты ведь знаешь, Вита…

    И камень, легший мне на сердце, расколола впервые увиденная его улыбка.

    Блик надежды, теплый привет истаявшего солнца фальшивой весны.

    *Родолит – драгоценный камень, розовый пироп.

    Друг сердца и просто друг.[​IMG]
    Прокачанная кулинария.[​IMG]
    Обнаружение тайной кухни.[​IMG]
    Профессиональный выбор.[​IMG]
    Результат. [​IMG]
    Покупка шахматного столика. [​IMG]
    Покупка стульев к нему. [​IMG]

    Баллы: +0.25 и еще столько же за друзей семьи. Итого: 1+0.25+0.25=1.75.
     
    Последнее редактирование: 6 дек 2018 в 21:16
    Lana15 и СимсСтория нравится это.